Страница 5 из 86
Совершенно иным предстает перед нами образ Катона. Это образ «морального героя», Саллюстий акцентирует здесь черты нравственного совершенства. Про Катона говорится, что он всегда отличался безупречностью жизни, строгостью, твердостью, умеренностью, злодеи видели в нем свою погибель. Он не состязался в богатстве с богатыми, в интригах с интриганами, но вступал в соревнование с отважными в доблести, со скромными в стыдливости, с честными в бескорыстии, он был хорош не на словах, а на деле, и потому, чем меньше он сам искал славы, тем в большей степени она его окружала .
Эти две характеристики издавна пользовались п ныне пользуются большим вниманием в современной историографии. Особенно активно обсуждался вопрос о том, кого же из обоих деятелей следует считать героем Саллюстия, кому же он отдает предпочтение: «деятелю» Цезарю или «нравственному герою» Катону? Высказывались самые различные точки зрения. Некоторые исследователи настаивали на ток, что для явного цезарианца Саллюстия, конечно, истинным героем и образцом следует считать Цезаря, а Катон для него «слишком непрактичен». Другие не без оснований подчеркивали то обстоятельство, что к этому времена Саллюстий испытал разочарование в Цезаре, и потому ему уже больше импонировал образ нравственного героя. И наконец, высказывалась точка зрения, сводящаяся к тому, что ни Цезаря, ни Катона нельзя признать идеалом государственного деятеля в глазах Саллюстия.
Мы не можем полностью принять ни одну из изложенных точек зрения. Пожалуй, наиболее убедительной нам представляется последняя, ибо–мы готовы согласиться с тем, что ни «деятель» Цезарь, ни «моральный герой» Катон, каждый в отдельности, не могли ныне удовлетворить требованиям, которые выдвигались Саллюстием, когда перед его взором рисовался облик идеального государственного деятеля. Потому он не высказывает своего предпочтения тому или другому, потому он и не ограничивается чьей–либо одной характеристикой, поскольку ему теперь импонирует лишь некий синтезированный образ, в котором черты энергичного деятеля обязательно должны быть объединены, дополнены чертами нравственного героя. Потому–то в структурном отношении — и это, конечно, сделано намеренно, с умыслом — обе характеристики построены таким образом, что фактически сливаются в одну, а перечисление качеств и особенностей облика обоих деятелей тоже дано слитно: если названа какая–то черта характера Цезаря, то ей сразу же противопоставляется дополняющая (но отнюдь нe исключающая!) ее черта характера Катона и т. д.
Но для нас в данном случае не столь интересен вопрос об истинном герое Саллюстия, сколь интересна и важна характеристика Цезаря, как таковая. В какой степени она может считаться объективной и справедливой? Казалось бы, после того, что говорилось выше о ненадежности, о ложном правдоподобии характеристик современников, ответ на подобный вопрос не должен вызывать сомнений.
Все сказанное об оценках современников и ближайших потомков, несомненно, остается в силе. Но ведь существует понятие не только абсолютной, но и относительной объективности. Поэтому, на наш взгляд, есть основания говорить о большем беспристрастии оценок Саллюстия по сравнению, например, с высказываниями того же Цицерона. Такое расхождение не случайно и объясняется рядом причин.
Прежде всего следует учесть, что Саллюстий в отличие от Цицерона, возвратившись в Рим из своей провинции (после смерти Цезаря), уже не принимал никакого участия в политической жизни и борьбе, целиком посвятив себя занятиям историей. Одно это обстоятельство могло содействовать подведению более спокойных, а потому и более беспристрастных итогов недавнего прошлого.
Кроме того, только что изложенное рассуждение по поводу сравнительных характеристик как бы наталкивает на вывод о «нейтральном» отношении Саллюстия к Цезарю. Хотя он в этот период не безусловный цезарианец, не страстный поклонник и панегирист, и для него Цезарь теперь вовсе не идеал государственного деятеля, но вместе с тем он не испытывает к нему и никакой вражды, более того, продолжает его считать (правда, наряду с Катоном) мужем «выдающейся доблести». Такое отношение, пожалуй, может служить если не гарантией, то хотя бы какой–то предпосылкой более объективного подхода, в той, конечно, мере, в какой позволено вообще говорить об объективности личных оценок.
И наконец, в подтверждение высказанной точки зрения можно привести еще одно соображение. Дело в том, что саллюстиева характеристика, как мы знаем, ретроспективна. Сам по себе этот факт отнюдь не свидетельство большей объективности. Но ретроспекция, привнося некоторые неизбежные отступления от эталона объективности (кстати, кто и когда смог его установить?!), тем не менее «снимает» многое несущественное, наносное, преходящее. Поэтому характеристика Цезаря в «Заговоре Катилины» включает в себя какие–то более или менее устоявшиеся оценки. Это видно хотя бы из того, что в ней подчеркивается, например, милосердие Цезаря — качество, которое он в 60–х годах еще никак не мог и не имел случая проявить. Таким образом, рисуемый Саллюстием в монографии образ Цезаря (а также и Катона) — это вовсе не Цезарь времен заговора Катилины, но некий обобщенный (даже по сравнению с «Письмами»!) и итоговый портрет.
На этом следует закончить наш обзор свидетельств и высказываний современников. Мы остановились на них довольно подробно, считая, что независимо от их объективности и точности, независимо от возможности их верификации они представляют большую историческую ценность, будучи по существу единственным воспроизведением того образа Цезаря, который возникал перед глазами знавших его лично людей.
Что касается высказываний античных авторов, бывших уже не современниками, но потомками Цезаря, то мы имеем все основания остановиться на них значительно более суммарно, тем более что два самых важных и самых близких эпохе исторических произведения, содержащих к тому же, видимо, наиболее обстоятельный рассказ о событиях, утрачены. Это, во–первых, труд одного из сподвижников Цезаря — Гая Асиния Поллиона, который в основном посвящен изложению хода гражданской войны, поскольку автор был ее активным участником. Еще более огорчительна утрата такого источника, как соответствующие интересующей нас эпохе разделы грандиозного исторического труда Тита Ливия.
Не представляет в данном случае большого интереса и образ Цезаря, нарисованный Луканом (I в, н. э.) в известной поэме «Фарсалия». Обычно подчеркивается антицезарианское направление поэмы. Но справедливее, пожалуй, говорить об общих антитиранических тенденциях автора, которые направлены не столько против Цезаря, сколько против Нерона. Поэтому образ Цезаря производит впечатление искусственности, нарочитости, это не образ живого и реального человека, но лишь олицетворение тирании.
Не останавливаясь на некоторых второстепенных Источниках, обратимся к именам двух крупных историков II в. н. э. — Аппиану и Диону Кассию. В «Гражданских войнах» Аппиана, представляющих собой особый раздел его более обширного труда «Римская история», войне между Цезарем и Помпеем посвящена целая книга. Аппиан опирается на ряд важных источников, в том числе на не дошедшие до нашего времени сочинения Асиния Поллиона.
Нам не раз придется в дальнейшем ссылаться на Аппиана, сейчас же хотелось бы остановиться лишь на той оценке личности Цезаря, которая завершает его рассказ. Речь идет о сравнительной характеристике Цезаря и Александра Македонского. На закономерности такого сопоставления настаивает сам Аппиан. Он пишет о Цезаре: «…счастливейший человек во всех отношениях, гениальный, широкого размаха, справедливо сопоставляемый с Александром». И дальше утверждается: «Оба были весьма честолюбивы, воинственны, быстры в проведении своих решений, отважны в опасностях, не щадили своего здоровья и не столько полагались на стратегию, сколько на решимость и счастье» .
Аппиан дает развернутое сравнение Цезаря и Александра именно как выдающихся полководцев, выделяя их личные качества, их тактические приемы, отношение к ним войска. Отмечаются и такие общие черты, как готовность прощать врагов и оказывать им милосердие. И наконец, говорится о том, что оба выдающихся деятеля стремились к научным знаниям (Александр в Индии, Цезарь в Египте), оба весьма иронически относились к предзнаменованиям и оба все же стали жертвами сбывшихся предзнаменований .