Ануш

А рядом из-за занавесок цветных

Невеста с подружками смотрит на них.

С пола встал Моси. Мечет он и рвет;

Крикнул: «Пусть встает! схватимся мы вновь.

Иль жизнью клянусь, он так не уйдет!

Плата за позор – нечестивца кровь!

Он не победил!.. я обманут был!..

Ну – пусть он придет! очистите круг!»

Хохот загремел, хохот оглушил.

Смеются, орут все сразу и вдруг!

«Он не побежден? -

Правду молвил он!

Ха-ха-ха! – упал,

На спине лежал!

У тебя, Моси,

Вся спина в грязи!

Вот он, еще раз

Схватится сейчас!

Пусть-ка наперед

Спину отряхнет!..»

Со свадьбы веселой из дома того

Уходит Моси, тяжело оскорблен:

Кипит омраченное сердце его.

Поспешно, шагами неверными он

Идет, бормоча: «Это ты ли, Моси?

Позор тебе!.. Ты ли валялся в грязи?

Еще ты земли не касался спиной…

Ты вспомни – кто ты? Погорюй над собой!

Как на землю вдруг твое тело легло,

Когда на тебя все глядело село?

Тебе… у Саро под коленом лежать

И женщинам после глаза показать?!

Нет… Горе с тобою случилось! беда!

Посмешищем будешь для всех навсегда…

Умри! Ведь такого стыда не снести!

Сиди со старухами, прялку крути!..»

«Ой, не убивай меня, брат, пощади!

Не буду! не буду любить я его!

Ох, сердце дрожит, как листочек в груди…

Моси, я кинжала боюсь твоего!..» -

Так брата Ануш умоляла, в слезах

Упав на колени, от страха без сил…

Свирепый Моси с исступленьем в глазах

Сестре обнаженным кинжалом грозил.

«Клянись моим именем! – брат ей кричал, -

Клянись, что Саро ты не будешь любить!

Не то – видишь мой обнаженный кинжал? -

Легко мне бесчестное сердце пронзить!»

«Моси-джан! Я – прах под твоею ногой!

Ты клясться рабу заставляешь свою?..

Вот я на коленях, в слезах пред тобой…

Я больше Саро не люблю, говорю!»

«Ты вздумала мне, обманщица, лгать?

Не любишь его?.. А что же тогда,

А что же тогда, как ложимся спать,

В ночной темноте ты плачешь всегда?

А что же тогда, как только уснешь,

«Саро-джан! Саро!..» – его ты зовешь?»

«Моси, джан-Моси! мне за это не мсти!

Сегодня меня пощади, отпусти!

Не хочешь – не буду его я любить

И звать уж не буду его я во сне…

Боюсь я… не надо кинжалом грозить…

Моси-джан, опомнись! не брат ли ты мне?..»

И непримиримой, смертельной враждой

Друзей разделил этот случай пустой.

Родные в дом из дому стали ходить, -

Мирили их, да не могли помирить.

Как мог непреклонный Моси потерпеть,

Что неотомщен он, а рядом с сестрой

Вдруг стал под венец бы обидчик Саро.

Смерть лучше, чем в доме такого иметь…

И жаждою мести горя, может быть,

Он хочет пролить сестры своей кровь,

И грудь ей готов кинжалом пронзить,

Чтоб с жизнью из сердца вырвать любовь…

Быть может, с ночи до восхода луны, -

Настойчивы в злобе, ожесточены, -

Враги друг у друга угонят овец,

Чтоб ярость свою утолить наконец?

Быть может, сегодня же ночью сгорит

Стог хлеба на кровле, – запас годовой,

И хмурые скалы окрест озарит

И вскинется к звездам язык огневой?..

ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Рассвета лучом Чатиндаг озарен.

И, как с водопоя верблюды, на склон

Гуськом из ущелья идут облака.

В долине блестит и дымится река…

Что ж полно смятенья селенье в горах?

На кровлях толпится встревоженный люд,

И юноши, ружья сжимая в руках,

Толпою ко входу в ущелье бегут.

К толпе возбужденных событьем людей

Седой, величавый старик подошел

И, пыхнув прокуренной трубкой своей,

Сказал, указавши рукою на дол:

«Я прошлую ночь – этак в полночь – не спал,

И, глаз не смыкая, в постели лежал…

Всего я лишился на старости лет, -

И сна, и здоровья бывалого нет…

Да… помню: был темный полуночный час,

Вдруг пес забрехал за стеною у нас.

«Эй, кто там? Уймись ты!» – я крикнул ему.

Гляжу, – пес, как бешеный, кинулся в тьму!.

«Эх, времечко! – тут про себя я сказал, -

Чем прежде я был, и чем нынче я стал?

Бывало, один возле выгона спишь,

Чуть шорох, – и вскочишь, и в оба глядишь…»

Так вот, говорю, не сомкнул еще глаз;

А помню – был горький, полуночный час…

Две тени мелькнули, пустились бегом

От пса и пропали во мраке ночном…

Туда побежали».

Толпа удальцов

В ущелье сошла и двоих беглецов

Недавние там отыскала следы,

Терявшиеся на песке у воды.

Шло время. Толпа деревенских парней

Все горы обрыскала за сорок дней,

Но только Саро-пастуха не нашла,

Укравшего дерзко Ануш из села.

И парни ни с чем воротились домой.

Про удаль Саро говоря меж собой:

«Эх, вот у кого нам пример надо брать!

Друзья, вот как надо невест умыкать!..»

Но, жаждою мести снедаемый, брат

Беглянки Ануш не вернулся назад.

Дал клятву Моси беглецов проследить,

Убить их на месте и гнев утолить.

В горах он скитался…

Но вот как-то раз

Со жницами женщинами в поздний час

В изодранном платье, понурясь, тайком

Беглянка вернулась в родительский дом.

«Эй, слышишь, Вардишах, коль любишь меня, -

Раскинь-ка на счастье горсть ячменя!

Исчахнуть бы мне, ослепнуть бы мне!

Послушай, что мне приснилось во сне»

…Ущельем иду, где воды шумят,

И овцы Саро в ущелье стоят,

Язык обрели – и песню поют,

Согласно поют, чудесно поют,

Раскинь свой ямчень! Порадуй сестру!

Ой, плох этот сон… Ох, он не к добру…

О боже, врата свои нам открой;

Ты нас сотворил, мы – прах пред тобой!..

Безгласные овцы в ущелье глухом

Так пели, сестрица, как мы не споем;

Бедняги Саро убогая мать

С платочком пошла пред ними плясать…»

«Услышь, Манишак, к несчастью твой сон,

Гляди на ячмень – как падает он:

Вот – зло, вот – добро… А это – гляди:

Саро… он стоит на черном пути.

Господь, молодца Саро пощади!

В дом старой нани беду не пусти!..»

И бродит Саро по горам родным,

Как загнанный зверь, из оврага в овраг.

И рок впереди, и пуля за ним,

Луга ему – ад и друг ему – враг.

Когда ж на горах закат догорит,

И вечер дарит отрадную тьму -

Его баяти печально звучит,

И горы-друзья внимают ему:

«Ночные горы – эгей!

Вас мое горе темней.

Ой, горы, вам я кричу,

Одни вы вторите мне!

С надеждой к вам я бежал,

Я так от мира устал!

О горы, скройте меня

В глухих расселинах скал!

Как к дому друга, иду

К скалистым кручам во льду.

Умру, избавлюсь от мук,

Ночлег спокойный найду.

Умру… но как же она?

Ах, эта мысль мне страшна.

Пусть я избавлюсь от мук -

Она, как будет одна?»