Страница 73 из 76
— Коалиция между БЮТ и Партией регионов — тот союз, который сегодня позитивнее всего воспринимается и поддерживается обществом, даёт шанс к примирению страны, к объединению Востока и Запада.
— И кто будет спикером при этом?
— Думаю, что это вообще второстепенная задача, потому что, имея за спиной 330 мандатов, можно без труда проводить заседания парламента и эффективно конструировать законодательную базу. Я бы желал счастья Виктору Януковичу или Александру Лавриновичу! Но это моя субъективная точка зрения.
— Счастья — в кавычках?
— Нет… Опираясь на такую коалицию, работать председателем парламента — действительно счастье для человека, потому что можно решить большинство проблем страны, создавая современное законодательное поле. Ну, по крайней мере, «невпихуемое» он бы не стал проталкивать! И не превращал бы стенограмму парламента в подобие сборника афоризмов или неологизмов.
«Когда я отдал Петру Шелесту гонорар за его выступления, он расплакался — денег оказалось больше, чем пенсия члена Политбюро ЦК КПСС за год»
— Строги вы, Дмитрий Владимирович. В студенческие годы, штудируя мемуары выдающихся личностей, думали ли, часом, что и вам придется быть причастным к истории?
— Нет, в советское время, когда я учился в Киевском университете, ничто не предвещало возможности моего участия в большой политике. Происхождение у меня было рядовое, из семьи инженеров.
— И кто же вас историей увлек?
— Про историю Римской империи как наиболее правильно организованного и долго просуществовавшего государства много рассказывала моя прабабушка, мамина бабушка Наталья Францевна Глебова. Она окончила Институт благородных девиц, знала несколько языков, получила хорошее гимназическое, а потом высшее образование. Вообще была человеком блестяще эрудированным. С сожалением часто сравнивала Россию до революции 1917 года и после. Что мою маму, ее внучку, приводило всегда в изумление и в большое напряжение. Она говорила: «Бабушка, не рассказывайте ребенку… Он с этим пойдет во двор, и вы знаете, чем это может закончиться». Закончилось это тем, что я поступил на истфак, хотя мои родители были против: они все время хотели, чтобы я приобрел какую-то техническую специальность. Тем более что в этом могли мне помочь: у мамы работали родственники на больших должностях в Киевском политехническом институте, а дед, полстолетия преподававший в Сельхозакадемии, там всех знал. Были родственники и в Киевском инженерно- строительном институте, который заканчивали мама и другой дед. То есть это было нормальной советской традицией: поступать с подстраховкой.
— А вы пошли без подстраховки в университет?
— Я трижды туда ходил, то есть поступал. Однажды, после двух попыток, встретил в коридоре своего будущего декана профессора Кизченко Анатолия Федоровича. «Как вам не стыдно поступать на вечерний? — спросил меня декан. — Разве для парня это нормально — вечернее образование?» А я тогда уже был пролетарием, год работал, хорошо зарабатывал, поэтому ответил: «Анатолий Федорович, как же поступать на стационар, если у вас ещё в феврале конкурс родителей закрыт?» Он оглянулся — в коридоре старого красного корпуса никого нет — и говорит: «Поступайте на стационар! Я вас запомнил еще с прошлого года, гарантированно пройдете…»
Я не придумал ничего лучшего, как спросить: «Правда?» Он говорит: «Сегодня же не первое апреля». Повернулся — и ушел. А летом я поступил в университет.
— Дмитрий Владимирович, а как вам удалось с опальным в то время в Украине Петром Шелестом подружиться?
— У нас на факультете на пару курсов старше учился внук Шелеста — Петр Борисович. Я с ним дружил, много расспрашивал о деде. Как-то он сказал: «Слушай, что я буду пересказывать? Давай я тебя познакомлю с дедом…» Это как проверочный тест: побоишься или нет? В Украине тогда царствовал Щербицкий, и общаться с опальным Шелестом вроде было небезопасно. Но я согласился.
В 1987 году поехал к Петру Ефимовичу первый раз. Впоследствии часто бывал у него на даче под Москвой. А в 1989-м (Щербицкий еще был первым секретарем ЦК Компартии Украины) я предложил Петру Ефимовичу такой проект — коммерческий и политический: вернуться в Киев и прочитать несколько публичных лекций — как он видит историю Украины.
Шалест сначала немного колебался, а потом согласился, и через первые НТТМ — научно- технические центры молодежи при комсомоле — мы с ним запустили такой бизнес-проект. Первый и в его, и в моей жизни. Петру Ефимовичу тогда был 81 год, мне — 25. Мы арендовали огромный зал на полторы тысячи мест в Киевском институте инженеров гражданской авиации, афиши отпечатали!..
И провели пять вечеров «Петр Шелест о себе, о времени, об Украине». Билеты продавали, потому что нужно было заплатить за аренду зала, за печать билетов и афиш. Но успех оказался совершенно ошеломляющий! Например, сначала мы договорились об одном выступлении в субботу, но приходилось проводить два, в 12 и 16 часов — столько было желающих. Как на концерте московской звезды! Я выходил на сцену, представлял Петра Ефимовича, рассказывал его биографию, чем он занимался с 72-го по 89-й год. Это время, почти 20 лет, когда он ни разу не был в Украине. После меня на сцену выходил Петр Ефимович. Сначала рассказывал, а затем просто отвечал на вопросы зрителей. Вскоре проект завершился. Я пришел к нему в гостиницу, мы отметили наш успех, пропустив по рюмочке, и я передал Петру Ефимовичу гонорар за выступления. Он… расплакался! Потому что денег оказалось больше, чем пенсия члена Политбюро ЦК КПСС за календарный год. У него пенсия была около 400 рублей. А в Киеве тогда Петр Ефимович заработал, по-моему, пять тысяч.
— Что вас больше всего потрясло в его судьбе?
— Колоссальный оптимизм и вера в то, что жизнь интересна в любом возрасте. Но больше всего меня поразило, что Петр Ефимович был единственным крупнейшим советским сановником, который два года добивался права трудиться простым инженером. Он обивал пороги Косыгина — Председателя Совета Министров СССР, Устинова — секретаря ЦК «по оборонке». Очевидно, они помогли, потому что Шелеста, в конце концов, принял генсек Брежнев и разрешил идти работать на завод… начальником производства. Так в 67 лет Петр Ефимович попал на «почтовый ящик» под Москвой — в Долгопрудном. И проработал там более 10 лет.
— История с Шелестом не вышла вам боком в университете?
— Нет, я уже в то время был аспирантом в Институте истории. У нас был замечательный директор, член ЦК академик Кондуфор. Человек авантюрный, веселый, достаточно цинично относившийся к проявлениям гнева с самого верха и умевший, так сказать, держать удар. Когда в институте меня пытались воспитывать, он всегда говорил: «Оставьте его в покое». Просто хорошо ко мне относился. Однажды вечером директор меня вызвал: «Как ты считаешь, скаредность — это порок или добродетель?» Я говорю: «Скорее, порок, хотя в священном писании об этом ничего нет. Только о жадности написано». Директор говорит: «Ну а если аспирант зарабатывает в месяц больше, чем директор института, и до сих пор директору — ну, пускай не любимому, но просто директору! — не может бутылку коньяка выставить?..»
Я выскочил из кабинета за двадцать минут до закрытия магазина!.. Не успел, забежал в кафе «Кукушка» возле стадиона «Динамо», уговорил буфетчицу продать бутылку. Без крышки… Потому что она спиртное только на разлив продавала. Вот так мы и сблизились. А его первый тост тем вечером я до сих пор помню: «За преодоление сословного отчуждения и за победу в диссертационной возне».