Страница 25 из 159
Как и у Грина, у Стругацких — это открытие-прозрение влюбленного. Для большинства фантастов перенесение действия в будущее оборачивается чистой условностью. Будущее — только фон их книг и рассказов. Они не нуждаются в особой достоверности фона, стремясь к максимальной достоверности развития мысли, к логической точности причинно-следственной цепи. Каждый роман Лема, каждая книга Уэллса происходят в своем, определенном времени, а еще точнее — вообще вне его. Даже там, где появляются циклы, они держатся стержнем общей мысли, общей идеи (такова трилогия Ж. Верна, «Звездные дневники» Лема, «Марсианские хроники» Брэдбери).
Будущее для Стругацких — главный герой их книг. Они видят его отчетливо как нечто устойчивое в воображении — поэтому их рассказы, даже когда в них не обозначено время, невольно соотносятся в воображении читателя с миром других, локализованных во времени рассказов. Поэтому время в творчестве Стругацких — органически необходимый компонент. Более того — время отделяет не только будущее от сегодняшнего дня, но и один рассказ-событие от другого. И это позволяет ощутить само движение времени, его реальное существование. Будущее у Стругацких — менее всего условный фон неких открытий, а осуществленное время, некий временной факт.
Когда временные интервалы отчетливо подчеркнуты тщательно расставленными и свершенными фактами разных книг, хроника приобретает подлинность летописи реальных событий. Когда герои одних книг становятся чем-то реально существовавшим в прошлом других, мир получает память, прошлое и будущее. Возникает ощущение бесконечной дороги, идущей от нас к отдаленным потомкам нашим и в то же время будущее становится чем-то необыкновенно близким, детально знакомым, обжитым, населенным знакомыми людьми. Мы приобщаемся к романтическому пафосу человеческих деяний, образующих нить веков, и кажется, будто свершилась затаенная меч-га: мы узнали, что будет после нас.
Многозначительно начало «Возвращения», давшее название роману, на искалеченном звездолете «Таймыр» на Землю 22-го иска возвращаются космонавты, родившиеся в 20-м, сверстники Быкова и Юрковского. Это образует тот непрерывный переход, по которому воображение из мира «Хиуса» и «Тахмасиба» устремляется в мир Горбовского. Непрерывность эта обеспечивает психологическое единство восприятия — основу ощущения хронологической цельности нового мира. Исключается раздражающая, рвущая непрерывность времени «переброска» современника в будущее с помощью летаргического сна и аналогичных затасканных приемов. Мир, воспринимаемый впервые, кажется еще поверхностно упрощенным, таким, как его воспринимают дети. В этом месте в рассказ о людях с «Таймыра» вклинивается история отважной четверки обитателей 18-й комнаты Анъюдинской школы. Новый мир впервые предстает перед нами таким, как его видят они, выросшие в нем, но еще не видящие всей его глубины и сложности. Это мир грандиозных героических дел, В которые им не терпится тотчас окунуться. И рядом — мудрая и осторожная рука Тенина, учителя четверки, раскрывающая перед ними увлекательность менее громких, но не менее интересных дел на Земле.
И лишь теперь, увидев контуры этого мира, мы вместе с Кондратьевым, штурманом «Таймыра», впервые воочию видим его.
Мир начинается с дорог. Это символично — он открыт настежь, он весь в пути.
Мир покоится на технических китах. Рассказы «Самодвижущихся дорог» — это рассказы о быте, техническом, рабочем быте мира, о его повседневном, примелькавшемся чуде, увиденном заново.
С техникой у Стругацких особые счеты. Они остроумно, весело и откровенно очеловечивают ее. В этом последовательном техническом антропоморфизме скрыта глубокая мысль. Такая техника, как кибердворник, не может устроить «бунт машин» — это было бы смешно. Такая неуклюжая вещь, как универсальная кухонная машина, не может поработить человека — это было бы нелепо. Человек будущего свободен от гнета вещей, от суеверного преклонения перед сложнейшей техникой — он их господин и слегка подшучивает над своими умными созданиями.
Очеловечивание машин создает ироническое отрицание техницизма в фантастике, полемическое утверждение человека прежде всего, везде и во всем.
В то же время мир, населенный этими забавными роботами, не отпугивает непонятностью сверхсложных конструкций, кажется уютным, домашним, простым — человечьим.
Он действительно прост. Запросто входят в дом незнакомые люди, узнав, что здесь человеку нужна помощь, и так просто, дружелюбно предлагают ее, что это выглядит чем-то естественным — нормой поведения. Просто встречаются незнакомые люди и минуту спустя уже кажутся старыми друзьями. Откровенно делятся мыслями, сомнениями, радостью. Просто возвращаются из звездного полета, чтобы, с тоской глядя на кушетку, спросить: «Можно, я лягу?» и так же просто встают, чтобы отправиться на штурм Венеры. Простота и естественность — некое внутреннее органическое свойство нового мира. Он не терпит красивых и высоких фраз, звонких и пустых речей, разговоров о долге, о самопожертвовании.
Он удивительно сложен, этот простой мир. И глава о сложности мира называется «Люди, люди…».
Его сложность — это и сложность человеческой души, неслыханно обогатившейся, раскрывшейся, но вечно неуспокоенной, и противоречивость человеческих стремлений и столкновения различных пониманий жизни, главного в ней.
Но главная сложность этого мира — это мысли людей, это их поиски, смятения чувств и их возвышенное кипение, их страдания, гнев, боль, радость, любовь — и всегда и во всем необыкновенное жизнеутверждающее ощущение мира. Различны люди — различны их мысли и чувства. «Томление духа» Поля Гнедых, у которого в голове лишь звенящая пустота и какой-то идиотский голос твердит: «Извлечем из чего-нибудь квадратный корень…» — и скорбное молчание охотника Харина перед черепом разумного существа, первого и единственного, встреченного человеком в Космосе и по нелепой случайности погибшего от Харинской пули, нетерпеливый героизм Сидорова — и мудрое бесстрашие Горбовского, и их неизбежный спор, спор двух людей, равно преданных своему делу, но разно понимающих жизнь. Всё это — случайные страницы жизни, но на каждой из них — спор, спор, спор. Великий, нескончаемый спор о том, как жить, как понять свой мир, как найти свое место и свое главное дело.
Люди, разные люди, но нет среди них равнодушных, душевно сытых, успокоившихся. Их споры не окончены — прерваны делом, бегущим временем, которое задает новые вопросы. Их споры не окончены, потому что сами они — в поиске, потому что их мир спорит с собой, отрицая себя, вчерашнего, во имя завтрашнего себя.
Завтрашний мир уже проступает в сегодняшнем контурами грандиозных экспериментов, надвигающихся проблем, дальних горизонтов науки.
Он входит, завтрашний день, резко, контрастно, тревожно-зовуще в успокоенный на миг, задыхающийся от счастья сегодняшний мир. Поэтому глава о нем называется иронически: «Благоустроенная планета» — это название одного из рассказов как нельзя кстати оказалось там, где речь зашла о дерзком, беспокойном поиске, рвущемся из сегодняшнего благополучия. Поэтому глава начинается рассказом о полноте жизни, о беспокойном счастье, погоне за вечной мечтой.
Здесь познается движение этого мира, и в самой грандиозности стоящих перед ним задач — исполинский размах его свершений. Проблема этих рассказов — на самых пределах сегодняшних наших знаний: Великое Кодирование человеческого мозга, расшифровка рассеянных следов информации прошлого, поиск взаимопроникающих пространств и, наконец, первый в истории человечества контакт с миром разумных существ. Но уже и на этих пределах вырастают еще более далекие цели, еще более величественные перспективы — полумифический человек из будущего с подчеркнуто обыкновенным именем «Петр Петрович» приотдергивает завесу времени — «смотрите, какими вы будете».
Притча словно подводит итог. Она, конечно, излишня. Объяснения не нужны этому живому и сложному миру. Он не подводит итогов, он перешагивает за их черту.