Страница 24 из 47
Больше мы к этому вопросу не возвращались. Однако тем же вечером вспыхнул спор, который произвел на меня сильное впечатление. Я что-то делал на кухне и вдруг услышал громкие голоса из комнаты Геррика. Вероятно, дверь туда против обыкновения была не закрыта. Говорили они по-русски, хотя не раз до этого переходили при мне на гортанный язык, звенящий многочисленными согласными. Мне казалось, что такой язык должен быть у людей, живущих в высоких горах. Язык ледников, язык долгого горного эха. Впрочем, Алиса с Герриком пользовались им не слишком часто: у нас нет тайн от воинов, у нас есть только некоторые личные отношения. Вообще, мог бы уже давно говорить на языке Алломара. — А как? — спросил я. — Ну как? Открываешь рот и — говоришь… — Тут мы, по-видимому, опять упирались в какую-то стенку. Так или иначе, я понимал сейчас каждое их слово. Геррик жестковато настаивал, чтобы Алиса немедленно покинула Землю. Говорил, что это безумие, здесь они все равно по-настоящему сражаться не смогут. Нечего подставлять под удар сразу двоих, в то время как некому защищать базу на Орисгедо. — Там — Гийом, — не менее упрямо отвечала Алиса. — Гийом, Гийом!.. — недовольно восклицал Геррик. — Гийому уже давно пора было бы быть здесь! Его место — тут, а не там, где вполне достаточно Герша!.. — Пусть лучше — там, я, знаешь, не очень верю Гийому… — Он — наш брат, и не забывай, что сейчас он — единственный наследник Алломара… — Вот поэтому я ему и не верю, твердила Алиса. Вспомни Капараббаю — откуда Тенто узнал, что мы готовимся там обосноваться? — Прошу тебя, замолчи!.. — Ни в чем нельзя быть уверенным, когда речь идет о Гийоме. — Чувствовалось, что они оба сильно раздражены разговором. Алиса сказала: Может быть, ты и прав, но у меня все равно нет сил на это. — Ну, теперь у тебя есть, где взять силы, — странным голосом сказал Геррик. — Так ты его для этого посвятил? — Воин должен быть готов умереть за свой Дом… — Тише, пожалуйста, он может услышать, сказала Алиса. Петли скрипнули, дверь, вероятно, плотно прикрылась, голоса сделались неразборчивыми и скоро совсем пропали.
Речь у них, по-видимому, шла обо мне. Я был тем воином, который принес обет Дому Герриков, и глава Дома решал — умереть мне как воину или позволить пока жить дальше.
Кажется, только тогда я впервые понял, насколько все это серьезно. Тень другого мира росла, и все опаснее наползала на нас своим мрачным холодом.
Прикосновение ее я почувствовал уже на следующий день. Мы с Алисой прогуливались от Конюшенной вдоль Марсова поля, и когда свернули на отрезок Садовой, изгибом стремящийся к Невскому, Алиса чуть вздрогнула и, крепче взяв меня под руку, сказала, что за нами — басох.
Я как бы невзначай оглянулся.
Длинный трехвагонный трамвай как раз заползал на мостик между Марсовым полем и улицей, солнце пронизывало его от окон до окон, и видны были сгорбившиеся внутри редкие фигуры пассажиров.
Двое военных на переходе ждали, пока он освободит дорогу.
Мигнул огонь светофора.
— Не туда. Вон там — на бульваре…
Громадный лохматый пес возник между двумя тополями. Был он черен, будто только что вынырнув из кипящей смолы, и широкие медвежьи лапы его скребли землю. Угловатая, как у терьера, морда, вывесила синеватый язык.
Треугольные уши — торчком.
— Пошли-пошли, скорее!.. — Алиса даже царапнула меня ногтем по запястью. Повлекла вдоль изгиба Садовой, мимо чугунной ограды, — увидела выломанный в решетке прут и тропинку за ним. — Пролезай!.. Бож-же мой, какой ты неповоротливый!..
Сильный толчок в спину чуть не заставил меня упасть на руки.
— Поосторожнее!..
Здание за оградой, наверное, принадлежало какой-то казенной конторе: окна его с тыловой стороны были прикрыты решетками, а на пустыре, испятнанном вялыми листьями, догнивала огромная, в человеческий рост, катушка с кабелем. Тут же — обрезок его, вспушенный коричневой ржавчиной.
— Здесь, — сказала Алиса, охватив пустырь быстрым взглядом. — Спина будет защищена, это хорошо…
Я ничего не успел толком сказать.
Она крутанулась, как в тот момент, когда я ее впервые увидел, протанцевала три шага, словно пробуя почву, мелко подпрыгнула несколько раз, немного присела, выбросила, как на пружинах, руки по сторонам, и из обоих ее кулаков высунулись голубоватые острия кинжалов.
Короткие плоские лезвия чуть дымились.
— Может быть, милицию? — предложил я, чувствуя себя лишним.
— Отстань!
— А что?
— Не болтай ерунды!..
Она повела плечами, видимо, разрабатывая суставы.
Кусты на противоположной стороне пустыря раздвинулись, и из них не столько выступило, сколько вытекло черное тело басоха.
Слышно было его дыхание, забитое мокрыми хрипами.
— Отойди назад, ты мне мешаешь… — яростно прошипела Алиса.
Я попятился, и в этот момент басох прыгнул.
Я, наверное, до конца жизни буду помнить эту картину: быстро плывущее в воздухе осени вытянутое собачье туловище, мохнатые широкие лапы, прямоугольная голова между ними, голая розовая, как у настоящей собаки, полоска кожи на брюхе. Басох был страшен и неумолим в своем натиске.
Не знаю, что произошло со мной в эту минуту, я прекрасно осознавал, что я без оружия и что не умею сражаться, мне ни в коем случае нельзя было вмешиваться в происходящее, но когда я узрел воочию черную глыбу басоха, надвигающуюся на Алису, слабую вдруг такую, беспомощную, как мне показалось, перед загробной угольной тенью, во мне словно что-то проснулось нечто отчаянное — толкнуло сердце, кипящей кровью зашумело в висках — и я, замахав руками, ринулся, чтобы принять удар на себя.
Разумеется, я не успел. И, видимо, успеть не мог. Потому что я двигался не в том времени, в котором разворачивались события. Я едва-едва сумел сделать вперед два шага, как присевшая еще больше гибкая фигура Алисы взвилась в воздух, будто и в самом деле выстреленная пружиной, и одновременно в долю секунду провернулась вокруг оси — сначала левая ее рука коснулась басоха, потом так же — правая… Все произошло необыкновенно быстро. Момент равновесия при вращении, наверное, был потерян — Алису отбросило, точно зацепив мчащимся паровозом, и она покатилась по прелым листьям, переворачиваясь с груди на спину.
Кажется, я что-то крикнул.
Однако и для басоха быстрые прикосновения рук не прошли бесследно. Приземлился он, как и полагается псу, на четыре лапы, но они не спружинили, а подогнулись, не выдержав мнущей тяжести, и тяжелое мохнатое тулово, пропахав мордой почву, неуклюже кувыркнулось через голову.
Басох вытянулся на всю длину тела.
Уже в следующую секунду он, конечно, попытался подняться, лапы опять разъехались, брюхо безобразно зашуршало по листьям, приоткрылась ужасная пасть с коническими зубами, длинная конвульсия поставила дыбом шерсть вдоль хребта, туловище завалилось на бок, и прямоугольная оскаленная башка, вывернулась в обмяклом изгибе.
Я почти ничего не соображал.
А Алиса, уже вскочила с земли и, не разгибаясь, обходила распростертую тушу, по-прежнему держа наготове кинжалы в разведенных руках.
К свитеру прилипли скомканные мокрые листья.
Наконец, она шумно вздохнула и выпрямилась.
— Дурак, — сказала она, косясь на меня. — Дурак! Чуть было не испортил мне такой удар!..
Брякнула отодвигаемая задвижка, в здании приоткрылась дверь, обитая жестью, бритоголовый солдат в гимнастерке, перетянутой до складок ремнем, выглянул оттуда и чуть ли не со стуком захлопал глазами:
— Ну вы, земляки, даете!.. Что это вы, земляки, тут делаете?..
Он перебирал ногами, словно по малой нужде, но наружу не выходил.
— Пойдем-пойдем, — сразу торопливо сказал Алиса. Подхватила меня под локоть и потащила к забору.
— А как же басох? — спросил я.
— Насчет этого можешь не волноваться…
Я все-таки оглянулся.
Басох, зарезанная как овца, чернел на палой листве, и над кучерявой шерстью поднимался белый парок. Будто его, сваренного, только что вынули из кипятка. Вдруг грудинная часть просела и как бы треснула — темно-чернильный ручей выбежал из-под ребер и, сверкнув, как змея спинкой, устремился в канализационное отверстие.