Страница 19 из 47
Квартира — это, пожалуй, единственное, в чем мне по-настоящему повезло в жизни. Она у меня — громадная, невероятная даже, разумеется, по нынешним представлениям, расположенная в центре города, что для меня было немаловажно, и досталась мне путем сложных, многоступенчатых родственных обменов. Собственно, мне она как бы и не принадлежала. У нее был другой хозяин, который по каким-то причинам пока не мог ею пользоваться. В результате я наслаждался почти дворцовыми просторами своей площади: гулкие большие комнаты, здоровенная кухня почти в тридцать метров, два разных входа, парадный и со стороны черной лестницы (очень удобно, если кого-то нужно впустить тайком). Все мои приятели испытывали ко мне лютую зависть. Квартира в Санкт-Петербурге — вещь исключительно дефицитная. Располагалась она на шестом, последнем, этаже здания. Вид из окна — крыши и трубы, над которыми расплывается масляно-желтый купол Исаакиевского собора. В общем, местоположение мне очень нравилось. Однако сейчас дело заключалось вовсе не в этом. Только теперь, с появлением здесь Геррика и, главное, с появлением Алисы, я почувствовал, до чего она была пустой до сих пор, сколько тут накопилось одиночества и странных мечтаний, сколько неосуществленных надежд осыпалось пылью на полках и между шкафами. Хватило бы, вероятно, не на одну человеческую жизнь. Люблю поразмышлять о том, чего никогда не будет. Геррик взметнул эту пыль, как ветер, ворвавшийся из распахнутых окон. Мечтать стало некогда. Все мечты были здесь — достаточно протянуть руку. Алиса же принесла с собой колебания грозовой атмосферы: зыбкое напряжение электричества стало струиться по комнатам, концентрироваться вокруг меня, покалывая лицо и руки, и, казалось, что оно вот-вот вспыхнет ослепляющим разрядом молнии. Я все время чувствовал ее присутствие. Вот она прошла в кухню, вот зачем-то включила кран в ванной. И Алиса, несмотря на демонстративную холодность, вероятно, чувствовала меня тоже. Мне с чего-то почудилось даже, что она слегка покраснела, когда за Герриком захлопнулась входная дверь. Чуть порозовела лицом и немедленно ушла к себе в комнату. Чем она занималась там, я не мог представить, ни одного звука не доносилось ни в коридор, ни через толстые стены, но примерно через полчаса после этого она, как хозяйка, не постучав, весьма решительно вошла ко мне и, присев на краешек стула, спросила, по-прежнему глядя в пол:
— Скажи, пожалуйста: ты действительно спас жизнь моему брату?
Я вскочил с тахты, где листал некий роман, не особенно, впрочем, захватывающий.
— Ну, нечто вроде того…
— А как именно это произошло?
Я удивился:
— Разве Геррик тебе не рассказывал?
— Я хочу знать это от тебя, — сказала Алиса. Шевельнулась и добавила после некоторого молчания. — Вообще-то, ты, когда ко мне обращаешься, должен добавлять титул «миледи». Мы с тобой не равны. Что ты смеешься?!.
Я не смеялся. Я лишь усмехнулся, вспомнив «Трех мушкетеров». Потому что там тоже была своя миледи. Леди Винтерс, и — не слишком положительная героиня.
— Учитывая твое происхождение, — гневно сказала Алиса, — и учитывая обстоятельства, при которых произошло твое посвящение, я тебя прощаю, в конце концов, что требовать с простолюдина? — Она нетерпеливо притопнула носком тапка. — Ну, рассказывай!..
— С самого начала? — спросил я.
— С самого начала, разумеется, и — во всех подробностях!..
Делать было нечего, — я рассказал ей обо всем именно сначала. Как я две недели назад возвращался довольно поздно домой с одной вечеринки, какая это была скучная вечеринка и какое у меня было отвратительное настроение, и как я услышал стон в темном углу двора, и как, преодолев нерешительность, подошел и обнаружил там Геррика, и как ужасно он выглядел, когда я его там увидел, и как я, опять-таки преодолев нерешительность, привел его к себе на квартиру, и как он бредил всю ночь (теперь я догадывался, что он так звал Алису), и как он поправился, наконец, и какие удивительные события последовали за всем этим.
Я не пытался ничего приукрашивать, не преувеличивал трудностей и не строил из себя героя. Мне почему-то стыдно было так поступать. Мне казалось, что Алиса взвешивает каждое мое слово. Слушала она, не перебивая, а когда я закончил, задала всего два вопроса:
— Там, во дворе, ты точно видел черную лужу?
— Точно, — сказал я. — И мне кажется, что это была не вода. Темная такая, как — чернила…
— Ну, это был басох, — заметила Алиса будто сама себе. — Интересно, как басох оказался здесь, прежде чем пришел зов от Геррика? — Лоб ее прорезала вертикальная складка. — Странно и необъяснимо…
И второй вопрос, который она мне задала:
— Значит, поначалу ты не хотел вести Геррика к себе домой, но все же привел. Почему?
— Ну… ему было плохо, — нерешительно объяснил я. — Он был такой слабый, и, может быть, даже умирал. А вызвать «скорую помощь» не захотел. Что же мне было делать, не оставлять же его так на улице…
Я замолчал, потому что Алиса прерывисто и быстро вздохнула. Она вздохнула, а потом подняла руки, сжатые в кулачки и слегка ударила их друг о друга.
— Все правильно, — заключила она. — Все правильно. Ты спас ему жизнь. А я надеялась…
На что она надеялась, она объяснять мне не стала, снова прерывисто вздохнула — раз, другой, третий… Вскочила на ноги, словно хотела выбежать из комнаты, широко открыла глаза — яркая синева их хлынула на меня, как волна, — опустилась рядом со мной на тахту, почти неслышно произнесла:
— Ты спас всех нас, воин…
И вдруг подняла лицо — с чуть разомкнутыми нежно-упругими губами, ждущими поцелуя…
Потом Алиса заснула минут на пятнадцать. Я смотрел, как она безмятежно дышит: спокойно, точно ребенок. Волосы ее цвета осени разметались по всей подушке. В углах тонких век скопились серые тени усталости. Я готов был драться со всем миром, только чтобы не потревожили ее сон. Ничего подобного со мной еще никогда не было.
Но когда она проснулась и рывком открыла глаза, я увидел, что солнечная синева из них опять испарилась, и остался твердый голубоватый металлический блеск, как у Геррика, такой же безжалостный и пустынный, только, пожалуй, еще более непримиримый, чем раньше.
Несколько мгновений она изучала меня, словно не понимала, как оказалась в постели с этим мужчиной, а потом — тоже рывком — уселась, и, придерживая на груди одеяло, глянула с проявившейся озабоченностью:
— Пожалуйста, никогда не говори об этом моему брату. Ни словом, ни намеком, Я тебя очень прошу.
— Почему? — спросил я.
— Он этого не поймет.
— Разве ты не свободная женщина? — с удивлением спросил я.
Мне казалось, что уж кто-кто, а она делает то, что захочет.
— Разумеется, свободная, — высокомерно объяснила Алиса. Отодвинулась нервно, как будто ее смущало, что я созерцаю ее голую спину. — Разумеется, я перешла порог Детства и давно решаю сама, как мне поступать.
— В чем дело? — озадаченно спросил я.
— Ни в чем!
— Я тебя чем-то обидел?
— Не трогай меня!
Я протянул руку, чтобы привлечь Алису к себе, но она, точно кошка, отпрянула еще дальше.
Высоко поднялись дуги рыжеватых бровей.
Нос заострился.
Алиса, не глядя на меня, объяснила:
— Миледи, конечно, может переспать с простым воином или слугой, если таков будет ее каприз. Но ни воин, ни тем более слуга никогда не станут ей равными. Потому что воин — это всего лишь воин, и слуга — это всего лишь слуга. Они останутся таковыми до конца жизни.
Она прикусила губу.
— Отвернись, мне надо одеться.
— А я, по-твоему, кто — воин или слуга? — спросил я.
— Ты — простолюдин, недавно обретший свой Дом…
— Понял, — сказал я.
— Отвернись!..
Так она меня обнадежила.
И тем не менее, наступило чудесное светлое время, которое я до сих пор вспоминаю подробно и с замиранием сердца. Уже через пару дней после своего появления Алиса голосом строгой сестры сказала Геррику: