Страница 198 из 244
— Сколько кубов газа нужно сжечь, чтобы в таких хоромах держалась температура +20 по Цельсию? В одно время во всех комнатах находиться не можешь, какая нужда в таких хоромах? Чем старее становишься, тем меньше требуется "жизненного" пространства. А потом оно вообще сузится до размеров комнатушки в десять квадратных метров. Это как "карты лягут"… Тупица ты эдакая, зачем тебе камин с полыхающими дровами? Чтобы глядеть на огонь камина и думать: "и для меня всё окончится посудиной с горстью пепла? Кто и как долго будет хранить серую пыль с моим именем? И зачем"?
— Богатые люди болеют "клаустрофобией". Боязнь замкнутых пространств. От неё страдают короли, цари, императоры и кончая новыми богачами… Если не могут полностью миновать замкнутых пространств, то хотя бы делают их большими.
— А тюрьмы?
— Это когда не повезёт…
Как-то в один из декабрьских вечеров, ближе к тому времени, когда мать загоняла нас спать, вдруг послышалась частая стрельба! Стрельба слышалась не в стенах монастыря, а в городе. Неожиданная пальба, и если тогда разбирался в стрельбе, то назвал бы её "торопливой". В небо взлетело несколько зелёных, белых и красных ракет. И всё вдруг разом стихло!
Поднявшаяся стрельба походила на прежнюю, иной стрельба быть не могла, но не пугала, как прежде.
Полураздетые обитатели монастыря повыскакивали на мороз, и, не медля, приступили к излюбленному занятию: рождению паники.
— Наши наступают, прятаться надо!
— Куда прятаться!? Под печь!?
— Если наши наступают, то чего прятаться? Радоваться надо!
Через какое-то время кто-то высказал мысль: "весь этот красивый шум немцы устроили по случаю прихода Рождества!"
— Какого Рождества!? Рождество седьмого января, до Рождества язык высунешь и ноги протянешь!
— Это ты язык высунешь, а немцы Рождество перед Новым годом справляют! — вот оно, начало падения: какие-то месяцы прошли с начала оккупации, а оккупированные уже знают, когда враги празднуют основные праздники христиан!
Потом стали выяснять, "кто поднял панику о важных переменах на фронте, но такового не нашли. В тот раз плохо искали, холодно было…
Сколько процентов из числа переполошенных граждан монастыря тогда поверило в советское наступление — мне неизвестно.
Зима тянулась медленно, и казалось, что она никогда не кончится. Да и вообще все "ледниковые периоды" на Земле для "голи перекатной" были "затяжными", а потому и ненавистными. Особенно для меня: практически я был голым. Не полностью голым, что-то на мне всё же было, но это "что-то" никак не могло защитить от "космического холода", что царил за стенами старой кельи.
Перечень моего гардероба "военного времени": штаны из военного брезента до колен и с одной лямкой через плечо. Тонкого брезента защитного цвета. С пуговицей. Какой из воюющих сторон принадлежал брезент на моих тощих ягодицах — "следствием не установлено". Штаны из тонкого, но военного брезента были изготовлены руками записной мастерицы "военного времени": матерью. Всё она и всегда!
Штаны носились на голом теле, и при всей тонкости военного брезента, ухитрялись швами натирать "причинные" места" обладателя. Их никогда не забуду. Карманов в штанах не предусмотрели, и это было вторым, но не меньшим огорчением, чем натирание "причинных" мест грубыми швами. Брезент — он и есть брезент.
Рубашка "свободного покроя", как сказали бы о ней сегодня. С длинным рукавом и без деталей. Чулки на завязках. Резинок не было. Точно будет, если сказать так: "резинки, исчерпав себя как резинки, продолжали служить моему телу верёвочками" Подтяжек, кои в старые времена держали детские чулки на нужном уровне, я не имел. Не было и зимнего пальто, а то, что было, мать называла словом, полученным в детском доме: "харпаль". В слове слышен "кусок" верхней одежды "паль" — этого и достаточно.
Выросшие, вроде меня в "тряпочной" нищете люди до конца дней своих остаются безразличными к одежде:
— Тело закрыто от "внешнего влияния"? Закрыто! Большие желания — блажь!
Зимнего пальто, а равно и осеннего, у меня не имелось.
Когда заключение в четырёх стенах кельи становилось невыносимым — учинял "русский бунт бессмысленный и жестокий" с результатом: получал ношеные валенки сестры, одевался во всё, что могло подойти, и я обретал свободу!!! "Восстания", хотя и не частые, в глазах сестры "хорошим" меня не делали. Она не понимала "страданий в заключении", и все претензии на пользование "личным имуществом" расценивала как враждебные выпады.
Но всё проходит. Прошла и лютая зима за номером сорок один/дробь два. Наступала своим порядком весна, но и она имела разделы, из которых интересным был такой: когда, не опасаясь простуды, можно будет бегать босиком! Тогдашне время было удивительным: о таком явлении, как простуда, мы ничего не знали. Кого сейчас из детей, возрастом полных восемь лет, выпустят босиком на прогулку в середине апреля? Нет таких сумасшедших! И впредь не ожидается! Как интересно всё происходило: вначале выйдешь из кельи и постоишь на прогретом солнцем и сухом клочке земли… Ноги привыкают быстро и начинают действовать отдельно от головы, самостоятельно. Тянут далее первого места, и не успеешь сообразить, как эти ноги унесли тебя от дома!
Не люблю нашу зиму. Красивая она, стерва, поэтичная, много о ней сказано хорошего. Но кем? Думаю, что ни один голодранец не воспел "русскую зиму", её воспевали сытые и одетые люди.
Стал взрослым, начал работать, мог вынуть "главный козырь жизни": "одеться и обуться" и поменять отношение к столь прекрасному дару природы, как зима, полюбить её! Но нет, не приходит любовь к зиме, не рождается любовь! Зима — вот она, а любви — нет! С чего бы так?
— Не ты один зиму не любишь. Ваша зима нелюбима и работниками жилищно-коммунального хозяйства. Родную, русскую зиму они ненавидят за два нехороших свойства: внезапный приход и лютость — поставил бес "точку"
Глава 83.
Друг. Вопросы без ответов.
Лето почему-то приходит медленно, а уходит — быстро. Странно, но этот феномен занимает меня и до сего времени.
Недалеко от водонапорной башни, в аллеи из старых лип, немцы отрыли два углубления с наклоном. В этих, не очень глубоких ямах, стояли две громадные машины. Большие. Интересные. С "усиками".
Названия фортификационных сооружений тогда, разумеется, не знал. Потом служба в "сапёрах" (строительный батальон) сроком в три года дала пояснения о яме с наклоном: это был "капонир". В семь лет видел сооружение вживую, а в двадцать — узнал название. Расстояние между виденным и понятым всего-то четырнадцать лет. Немного, бывало и больше…
Немецкая техника пробыла в капонире совсем малое время и незаметно убралась.
Должен заметить, что немцы в монастыре долго не задерживались и "явления сильного привыкания" монастырцев и пришлых иностранных граждан не наблюдалось. По каким причинам не задерживались — выяснить я не мог. И не только я. Да и для чего такие знания?
Если удариться в шутки о пребывании немцев в монастыре, то можно сказать так: "Их не любил главный монастырский домовой". Есть и другой вариант ответа: "и они испытывали на себе действие проклятья, что наложили на монастырь изгнанные советской властью, монахини". Но эта версия не выдерживает критики: "а при чём тут немцы? С чего бы им испытывать проклятье, их не касающееся? Разве они поганили монастырь? Они своих монастырей и костёлов не оскверняли, так с чего бы им осквернять наш? Советская власть пыталась вменить им статью "осквернение русских храмов", но как всегда — врала: действующие храмы они не оскверняли.
— Вроде бы в их истории такого позора не было.
У врагов был выбор: они могли находиться в монастыре, могли этого и не делать, а насельникам монастыря из числа "советских пролетариев" ни раньше, ни позже уйти из монастыря было некуда. Но это — фантастика.
Немцы не любили окраин. Отечественные историки объясняют такую их нелюбовь страхом перед действиями народных мстителей — партизан. Но в монастыре никто не партизанил, в нём проживало очень мало мужчин, да и те, что имелись, и в мыслях не имели намерений оказывать захватчикам сопротивление по простой причине: многие были немецкими прислужниками. Коллаборационистами. Кто такие "коллаборационисты" — этого никто из монастырских насельников не знал, и такие незнания позволяли им работать на оккупантов. Догадывались, что, служа немцам, плохо поступают против советской власти, но утешались: