Страница 44 из 136
Ну-ну…
«Как участник Великой Отечественной войны, я считаю себя ветераном 118-го Укрепленного района, сокращенно — УР. Это не географическое понятие, а войсковое соединение особого назначения. В него входило несколько специальных Отдельных пулеметно-артиллерийских батальонов (ОПАБ), приравниваемых по мощи и силе огня к стрелковому полку…».
Всем бы хорошо было служить в таком прекрасном соединении, если бы не одна заковыка: УРы не входили в состав армий, а лишь придавались им для укрепления. Притом было оговорено, что все снабжение, вплоть до вещевого и продовольственного, идет за счет армейских запасов. А как дошло до дела — да на хрена армии эти лишние рты! У нее своя забота: одеть-обуть, накормить собственный личный состав, до других ли тут! И топали, бедняги, в сторону Харькова злым летом сорок второго, голодные и разутые, а потом тем же порядком катились обратно в кровавой кутерьме… Фильшину тогда повезло: от него убежала лошадь, которую он отобрал у хозяев на каком-то хуторе, и он чудом успел зацепиться за одну из последних машин, рвущихся из кольца окружения. С конягой это было невозможно. Где-то поблизости от Сталинграда он нашел свой УР; там же довелось ему узреть геройского генерала Чуйкова: тот стоял на вершине оврага и «надрываясь, выкрикивал»:
— Связисты! Работайте, работайте! Награжу, награжу!
— Связисты! Работайте, работайте! Застрелю, застрелю!..
Бомбили страшно. Но в бой ихнюю часть почему-то не ввели. «Полтора месяца мы провалялись, как байбаки, в землянках за Волгой». А к тому времени, как батальоны стали переправляться на другой берег, Фильшин уже служил при штабе, в топогруппе.
«Таким образом, в боях лицом к лицу с врагом мне участвовать не пришлось, так что полного удовлетворения после Сталинградской битвы я не испытывал».
«Ну, Иван Иваныч! — Урябьев оторвался от бумаг, покачал головою. — Нет, что ни говори — а это наш, маловицынский кадр».
ГОВОРЯЩИЕ ЧАСЫ, ИЛИ ДОМ РАТАТУЯ
Возле отдела милиции Опутя приковал пленника к столбу крепкими импортными наручниками, и отправился в дежурку. Дремавший за столом Помуевич очнулся:
— Это ты, пацан?.. Крепкий, все на ногах… И тебе-то, брат, не спится в ночь глухую? Давай, заходи… — он нажал на кнопку замка.
— Не стоит, пожалуй. Свалю отдыхать.
— Отдыхать — это хорошо. Калям сказывал — ты в музей по сигналу ходил?
— Ходил… Сам-то он где?
— Да видишь… Зинка Пху сюда зачалилась, оперативники просили оставить: дескать, утром ей задание будет. Мы ее пустили в байдарку, а она выспалась теперь, да и заблажила: «Ску-учно… Хоть бы вы, ребята, меня отхарили, что ли…». Ну, Ядовин и повел ее в Ленкомнату.
— По субординации — первенство за тобой.
— Он холостой. А я женился недавно. Ну так чего там в музее? По нолям? Заколебала эта проводка, заманала…
— Нет, не проводка, Сережа: было, было проникновение…
— Да ну! — встрепенулся лейтенант. — Нет, умом Россию не понять: четвертый ведь раз лезут. За каким хреном, спрашивается?..
— Не знаю. Ты вот что скажи: опергруппа будет?
— А где я ее теперь возьму? Надо опера, следователя, эксперта поднимать… Телефонов ни у кого нету, машина — сам видишь… Могу вот Ядовина, когда он Зинку отпекарчит, послать: зафиксировать, так сказать, факт… А так — пусть уж с утра все развернется, как положено: принесут заявление, честь-честью, зарегистрируем, пошлем людей… Что теперь толку: лишнюю бузу поднимать, сотрудников с постелей стаскивать, гнать неведомо куда… У них и так жизнь несладкая. Складок-то ваш, как я понял, не зацепило? А то бы ты сейчас кипятком мочился — верно, х-хэ-э?.. А музей — это что, это культура, объект остаточного финансирования, велик ли за него спрос? Тоже, завели игрушку, чтобы Федора Иваныча дочку пристроить. Нужна она, не нужна — всем до феньки…
— Слушай, Серега! Если ты это дело на тормозах спускаешь — значит, и мне незачем там светиться. Прими мои слова просто как информацию: взломали, залезали… — и оставь при себе.
— А сержант?
— Ну, шепни ему тоже пару слов.
В Ленкомнате вспыхнул свет, послышались голоса, стук стульев.
— Ладно, пойду… — сказал Опутя. — Слушай, Серега: ты не поверишь, какая интересная штука тут недавно нарисовалась…
— Н-но?.. — Помуевич поднял лицо, развернулся на стуле.
— Говорящие часы, понял? Время объявляют.
— Иди ты! В натуре?!
— Десять штук Дуне в киоск забросили. Ты, как сменишься, сходи, возьми себе одни. И Калям пусть возьмет. Скажете — я велел. Подарок фирмы, ясно? За бдительную службу. Пивка там прихватите… У вас ведь тоже все непросто, тоже расслабляться надо.
— Ну понял, понял. Греби давай, отдыхай.
— Будь здоров!
На улице Опутя достал из кустов акации упрятанные в них картину и разбойничью булаву, отомкнул пленника.
— Канай вперед, родной.
И Ничтяк поплелся впереди, послушный командам: право, лево… Страх мигом вымыл из него и жадность, и наглость, и воровскую спесь: остаться бы живым, а там уж — будем посмотреть… Надо же — вмазался, словно последний фуцманюга!
Митя Рататуй жил в большом, затейливо и богато построенном доме, с настоящим садом вокруг; в саду беседки, лавочки, качельки… По меркам начала века — чисто помещичья усадьба, — или доктора, или инженера, или чиновника средней руки. До недавнего времени принадлежала она немцу Яшке Эргарту, свалившему три года назад на историческую родину; в ряду местных шедевров архитектуры и зодчества дом прочно занимал первое место. А ведь был он не так уж и стар: Яшка-то приехал в Малое Вицыно в сорок первом году. А закончил строиться, дай Бог памяти, и вовсе в сорок седьмом!
Тут история такая: в заполошно-кровавом сорок первом году успели-таки вывезти с юга России некий маленький заводик. Что он производил — и тогда-то мало кто знал, а теперь уж и вовсе запамятовали. Ну, назовем так: Готовую Продукцию. Завод Готовой Продукции. Что-то такое очень точное и маломерное. А главное — необходимое. До того, что порою сам Сталин орал, радировал, телеграфировал, телефонировал, — что-де Готовая Продукция нужна как хлеб, как воздух, как штурмовики Ил-2… Перевезти-то завод перевезли, поставили на новое место, да вот беда: работать на нем оказалось некому. Вот так: дирекция на месте, и трудится, трудится целое конструкторское бюро — а Продукции нет как нет… Оказывается, всех основных мастеров (а их и было-то всего шесть) мобилизовали в тревожный для родины момент и направили в Народное ополчение, где они и сложили в первом бою свои полные простой рабочей думы головы. Приехала мелочевка, обслуга, набитые спесью придурки: незаменимых, дескать, у нас нет! А Москва долбит, словно дятел: как хлеб, как воздух! Как хлеб, как воздух! Словно в воду упадают эти слова. Нет Продукции. Нет Продукции. Нет, нет, нет Продукции. Хорошо. Не понимаете нормальных слов — начнем говорить другими. Сначала арестовали начальника цеха Готовой Продукции: он же должен ее выпускать — а где она? Быстренько судили и расстреляли, по законам военного времени. Через неделю проделали то же самое с начальником планового отдела и всем его аппаратом. Потом взяли — по восходящей — заместителя директора по снабжению; по производству. Интервал — строго неделя. И вот в один прекрасный день (а может, и ночь) директор вызвал к себе главного кадровика, положил перед собою на стол пистолет и сказал:
— Крутись, сука, как хочешь — а чтобы через неделю был на моем заводе еврей.
— Ну вот еще! Сейчас, побежал искать. Вы вон в КБ загляните: их там немерено, кудрявых! Вести сюда по одному, или всех сразу?
— Э… верно!.. — директор затряс лысой башкою. — Что же, что делать-то?.. Мне ведь не мозги, а руки нужны… Немца, немца ыези, вот!
— Во дает! Ну, в Берлин командировку выписывайте. Кто же позволит: секретнейшее производство! Да и не знаю я, где их теперь искать, с Волги выселили, а дальше…
— Шмальну. Тебя, сука, шмальну, главного инженера… Всех зашмаляю. И себя в конце. Найди немца, своло-очь!..