Страница 41 из 136
Так Любка Сунь оказалась в Потеряевке. Дорогой Ничтяк купил литровую бутылку разведенного спирта, худенькую закуску, — и, не заглядывая к Крячкину, они отправились в луга, к заповедному пню. Там Ничтяк устроил сеанс разврата — так, как он мнится каждому уголовнику. Устав, они валились между корневищами; подползала змея Ука и подслеповато щекотала языком потные храпящие физиономии; выныривал из пня карлик Отетя, грозил кулачком, — но не вмешивался: люди и так много шалили кругом, а нарушать отношения с ними было нельзя.
Наконец к вечеру Ничтяк с Любкою снялись и побрели к деревне. Настроение у вора было пакостное, он боялся встречаться с соратником Крячкиным: ну как, как объяснишь старичине, что случилось вчерашней ночью? Пошел на дело, загадан был большой куш, а вместо того — пустые руки, избитая морда, впереди маячит черт-те что, живи снова под страхом…
Он бил новую подружку, едва она, скуля, догоняла его. Сзади зыбко крался зырь Вамко, выслеживая их. Заметив, что кто-то еще спешит по боковой тропке, — пал на обочину, обретя сразу вид мужика-алкашика. Мимо прошел Иван Носков. Так они четверо и вошли в село, друг за дружкою: впереди Ничтяк, сзади Вамко, посередке — Любка с Иваном. И в конце длинной главной улицы уголовник увидал шествующих навстречу Валичку с Мелитой — видно, с автобуса. Вдогон им поспешала Маша Португалка. Ничтяк мигом ухватил подружку за руку и удернул ее в проулок. Носков — остановился, поджидая. Бедный зырь бухнулся возле забора и застыл бесполезным серым бродяжкой.
Маша же Португалка, догнав Валичку, затеяла с ним такой разговор:
— Эй, Мелашкин мужик! Ты в большом городу живешь, чисто ходишь, много слышишь…
— Чев-ва-а?..
— Да это… Правда то, нет, што царь-батюшко по Руси святой ходит? Вместе с царицей-матушкой?
— Э-э… кто, говорите? Зачем это?..
— Ведь знашь ты, не приставляйся! Должон знать! Ежли уж мы все в курсе…
— Теть Маша, — сказала Мелита. — Он, конечно, знает, он человек очень ученый. Но ты бы сначала сама рассказала, — тогда он, может, и разговорится. А то ведь… не обо всем можно болтать, сама понимаешь!
— Но… Я разве што… Дак сказывают: ходит, мо, по Руси, вместе с матушкой, готовится, мо, на трон заступить. А только мешают ему в том чечены со своим главным атаманом. Потому они свою вражескую веру хотят здесь утвердить, поганую. Битва доложна быть! И как он тех чеченов победит — так и сядет на трон Расейский, и пострелит всю нонешную нероботь да шелупень столичную, а округ себя соберет боярей да князьев. И пеньзии большие даст. Где-то ходит он по Руси, недавно бабы на ферме говорили… А радио, телевизор да газеты молчат про то, скрывают от народа, мать бы их ети. Вот и узнать бы, где оне теперь! Ведь за имя чечены охотятся. У вас там в городе не объявлялись?
Валичка игриво рехнул, словно молодой поросенок, быстро мигнул Мелите.
— Те-омные вы люди, мамаша! Живете, ничего не замечаете… А ведь царь-то бытюшка — это я самый и есть!
Португалка встала, — и, загребя его за плечо, развернула к себе. Близко-близко осмотрела лицо.
— Не-е… Вре-ешь… У царя-то — вона какая борода доложна быть! — провела ладонью по животу. — А ты… врешь, зараза, как сивый мерин. У-у, обормот, болтун!
Она погрозила Валичке кулаком, и быстро пошла к своей избе.
— Напрасно ты так шутишь, — молвила Мелита. — Не надо здесь так шутить.
— Что, опасно? — хохотнул Валичка.
— Опасно, не опасно… Всяко может случиться. Ты-то человек по рождению городской — а я здесь выросла, знаю.
— А-ай… — он махнул рукою, но вдруг насторожился: — Ах, Господи, опять нарисовался…
Это Иван Носков молодцевато, подбоченясь, выруливал под Мелитины очи. Бережно взял ее ладонь, прижал к груди:
— Сударушка моя! Иди ко мне жить!
— Ну, вот еще! — нотариус запламенела щеками, вырвала руку — но, однако, не уходила: ждала, что скажет Иван дальше.
— Чего это ты вдруг? — спросила она.
— Да не могу больше! У меня тутока, в пяти верстах, ферма стоит. Говорил вроде: перва-то баба давно от меня ушла, я еще в совхозе робил. И сына бросила. А я, по правде-то, не в обиде тогда был: да кому и нужон-то: вахлак, нищета! А как слободу-ту крестьянину объявили — «Э-э, — думаю, — теперь… не так пойдет… докажу я вам…». Землю, трактор, плуги выдрал… машинешку худенькую… Все продал, пузо рвал… пять коров с быком завел… Э, мо, гляди теперь на меня: богатой, хозяин!.. Сараишко, избу большую старую наладил… Поверишь ли: три раза жгли! Своя же нищета жгла, старые мои корефаны: кулак, мо!.. А ведь я их не угнетал: все на своем да сыновом горбу. А они — то жгут, то крадут… а, и вспоминать-то… Сверху власти упали: кто взятку, кто налог просит… Прокурор как-то приехал, и толкует впрямую: давай, мо, поросенка! Разве он раньше-то такое себе позволил бы?..
— Короче, разорили? — участливо спросила Набуркина, вдоволь наслышанная о подобных историях.
— Да не-ет!.. Я ведь мужик-от розумливой! Рупь считаю, да пять в уме держу. Своя бугалтерия. Забогате-ел! А потонул мой карапь от иной пробоины. Жже-н-н-нился я, вот!! Жэньшына была… уч-чительница, што т-ты-ы!.. А тогда работала в районо. Приехала как-то нашу школу глядеть — да запозднилась, не успела на автобус-от. А я тогда школе-то помогал маленько: дровишек там, тесу подкину… Вот выгружали у школы тес-от, гляжу — она с остановки бредет: не успела, стало быть. Подошла, разговорились: мо, не подбросите? А у меня как раз каретка второй и третьей скоростей полетела, машина-то — барахло, старье взял… Я и толкую: поедем-ко ко мне. Пять верст как-нибудь допилим. Чего вам по избам торкаться, в Потеряевке вашему постою никто рад не будет: и густо, и бедно народ живет. А у нас — полна чаша! Пока отдыхаете, мы ремонт сделаем, да завтра вас с ветерком и укатим! Ну, ей и самой интересно стало: какие это такие люди — фермеры? Поехали. Мизгири-то помнишь? Там деревушка ране стояла, а теперь токо мы с Сашкой… Накормили ее, ликеру немецкого поднесли, на рыбалку утром сводили… «Как, — говорит, — хорошо здесь у вас. Чисто, спокойно, экологически безопасно… Всю жизнь мечтала в подобном месте поселиться». «Дак оставайтесь, — отвечаю ей. — Мне как раз хозяйка нужна». А я уж знал, что она холостая, бездетная, и в годах. «Подумайте, мо, а я к вам как-нибудь заеду, потолкуем еще». Короче, через пару месяцев зарегистрировались чин-по-чину, переехала… Дак што ты думаешь: сразу пить, зараза, учала! Видно, привыкла так женско-то одиночество глушить. Ну, и я-то на радостях перво время без бутылки за стол не садился… Сано тоже — рюмочка за рюмочкой… И по-ошли у нас дни златыя! К хозяйству она вопше никак не прилежна была, да я и не угнетал: лишь бы бабой в дому пахло. А она ведь — образованная, сволочь, вон нам кака честь! Н-но-о… Утром опохмелимся, в обед бутылку, а вечером уж — до карачек… Сано-то, по молодости, валять ее начал, по сеновалам, а ежли уеду, или пойду куда-то — дак и в избе… Я как это понял — отрезвел немного: ну-ко вали давай, кричу, отсель! А она толкует: нет, милок, ты мне законной муж, хошь разводиться — делись! Ведь я все ваши законные и незаконные доходы знаю, свою долю давно вычислила. Я только в район сунусь — так вас налоговые органы в клочки разнесут! Прикинул: верно, твоя, шишига, правда… Вот задача! И — что делать, скажи? Убить тут ее, да закопать подальше? Дак ведь она не забродная бомжиха — искать начнут. Нет, тут дело стопроцентно тюремное. А, — думаю, — пропадай все пропадом! Моя вина, моя и беда. Да ка-эк это мы з-загудели-и-и!.. Очнулся я через год — и-и-и… Живу в бане, дом на дрова разобран, ферма сгорела, на подворье ни единой железки, лохмотья на голом теле… Бат-тюшки, а родня-то вся где?.. А мне окружные люди бают: баба твоя, учительница, померла от запоя, сын Сашка три года общего режима отбывает за кражу водки из сельповского магазина, — пора бы и тебе, скотина, куда-нибудь за ними отправиться, чтобы белым светом больше не мутил… Вот так вот, Меланьюшка-матушка…
— Ну и как… теперь? — спросила Мелита. Валичка слушал Ивана, открыв рот: в какие бездны увлекла человека судьба!