Страница 22 из 136
После работы дирижер бежал сразу домой, в свою небольшую квартирку, бессознательно все еще отбивая про себя: «Пам-пам… пам-парарам-пам… та-ра-ра-ра-а…». Тонкая тень высокой складной фигуры скользила по земле, освещенной луною. День окончен, пора спать. Однако, если он не засыпал сразу, долго мучился. Пытался в это время думать о кафедральных делах, о цирковых, но все они казались ему тогда мелочью, мысли отлетали от них, и снова начинала возникать опасная пустотка. В выходные она вообще разверзалась в пропасть.
Как-то в город в порядке культурного обмена приехал индийский йог — заклинатель змей. Глаза его были всегда полуприкрыты веками, словно пленкой. Он медленно и изящно ходил по цирковым коридорам, мягко мяукая по-своему в ответ на приветствия. Взглянув однажды на него, Афигнатов испытал острейшее желание заговорить с заморским гостем; долгое время не мог осмелиться, и лишь сжимал и разжимал в волнении пальцы, шагая навстречу и ощущая затаенный, прячущийся за пленочками взгляд. Линии их никак не соприкасались: ведь когда выступал заклинатель, оркестр молчал, вообще стояла полнейшая тишина, только гугнивая мелодия дудочки цепеняще летала и плакала в круглых стенах. Из длинного горла кувшина вылезал, гордо поводя головкою, сам Кала Наг — большая кобра по имени Нури. Он вился, падал на костлявое темное тело, ползал по нему, глядел в глаза. Пастишка страшно раздвигалась, расхлопывалась, тонкий нежный язычок полз к губам, к носу, щупал мочки ушей. Следом ползла молодая бойкая супруга, тоже шипела и дрожала, содрогалась перед лицом, — чтобы, повинуясь накатам гугнивой дудки, снова ввергнуться в кувшин. А заклинатель, не дослушав зрительских хлопков, уже бежал за кулисы, через мгновение тащил оттуда любимицу — питонку Муни. Эта гигантская змеища начинала свой танец, — но уже совсем другой, чем танец Нагов: дудочка свистела, и плясал сам заклинатель, Ганга Сингх, и что бы он ни делал — питонка в точности повторяла движения верхней части его тела. Воистину, в ней была загадка природы! Никакого жульничества и особой тренировки здесь быть не могло: ведь иногда по приглашению Ганги на арену допускались небоязливые и тоже танцевали, и Муни танцевала с ними. Она была той весною гвоздем программы.
Вечером, после представления Афигнатов шел коридором цирка и увидал спящего прямо на полу, на коленях, Гангу Сингха. Видно, заклинатель очень устал во время своего номера. Рядом стоял заткнутый кувшин, а на полу огромным толстым червяком простерлась Муни. Она тоже спала, положив на колени хозяина плоскую голову. «It's bеаutful!» — увидав такое, вскричал ученый и дирижер по-английски. Питонка зашипела, а индиец сразу открыл горящие глаза, мяукнул: «Bеаutiful, beautiful!» — и протянул вверх к Антону Борисовичу тонкие длинные руки. «Where dо уоu leava?» — спросил Афигнатов скорее от неожиданности, необычности обстановки этой встречи, чем из любопытства. Ганга радостно затараторил по-английски; в совершенстве знавший этот язык Антон Борисович отвечал ему, и тут же между ними возникли дружба и взаимопонимание. Оказалось — индийца после представления должна была увозить в гостиницу цирковая машина, но сегодня куда-то исчез шофер, заклинатель совсем уж было приготовился спать на голом каменном полу, — и спал бы, если бы не музыкант. По-русски он понимал совсем немного, всего несколько слов, поэтому Афигнатов оказался для него кладом. «Но как вы могли даже подумать остаться здесь один? Ведь полная темнота, бетонный пол, сквозняк…». И услыхал в ответ, что подобные условия как нельзя более способствуют достижению желанного индийцу состояния некоей дхьяны, при которой объект сосредоточения полностью овладевает умом; этой ночью Ганга собирался пройти ступенями четырех дхьян, а именно: уравниванием благих и дурных эмоций, устранением дурных эмоций; преобладанием нейтральных эмоций; устранением всех эмоций.
Услыхав такие речи, Антон Борисович Афигнатов очень удивился с попросил Сингха их объяснить. Они шли по летним садикам возле домов, и индиец разъяснял алчущему цирковому музыканту суть йоги. Муни то тащилась за ними, то шуршала в акациях, когда они присаживались на скамейки, то гонялась за полуночными котами. К утру наш Афигнатов был уже близок к состоянию шротаапатти, вступления в поток, или становления на стезю духовного совершенствования, ведущего к выходу из сонсарического бытия. Так начался его путь в Йогу.
Новое учение Антон Борисович постигал серьезно, страстно и методично; сразу выяснилось, что в городе, кроме него, есть еще несколько йогов-одиночек, — вскоре они объединились под его руководством, дабы совместно постигать пленительную дхарму. Индиец-заклинатель вскоре после знакомства исчез как-то незаметно, — да он и не нужен был теперь Афигнатову. Прежний его жизненный аскетизм, соединенный с жаждою духовного совершенствования, полностью укладывался в систему требований, предъявляемых йогой. И к тому времени, когда с индийцем случился достопамятный скандал, Антону Борисовичу уже не было дела ни до индийцев, ни до скандалов: он постигал. А несчастье с Гангой произошло крупное, всколыхнувшее не только цирк. Дело в том, что от него ушла Муни. Непонятно — почему, по каким причинам. На заклинателя исчезновение любимицы произвело впечатление ужасное: он выл, катался по земле, со страшными криками бегал по улицам, разматывая и заматывая чалму на голове. А в разгар поисков, когда уже все органы, вплоть до рыбоохраны, были подключены к поискам пропавшей питонки, вдруг сам исчез: внезапно и прочно. Его поискали; затем, видно, куда-то пришли какие-то сведения, розыски притихли. В цирке — посудили, закопали тихонько скончавшихся от голода и тоски в темном кувшине кобр, — и все, как прежде, покатилось по своим кругам.
Но это, повторяем, шло уже мимо Антона Борисовиича. Шествуя железной поступью по ступеням совершенствования, он уже заслужил в своем узком кругу высокое и почетное звание: Гуру, Учитель. Легко ли это было! Физический аскетизм, внутреннее самосозерцание и контроль, поездки в глубокие пещеры с целью достижения состояния самадхи; во внешней жизни — развитие четырех безмерных качеств: безмерной дружественности, безмерного милосердия, безмерной радостности, безмерной отстраненности. Легко ли! И шли, шли люди. Кто исчезал, кто задерживался. Кто надолго, кто ненадолго. Но постепенно круг сподвижников сужался и определялся. Проводимая согласно Учению правильная жизнь, правильные сосредоточенные размышления дали хороший результат и в иных сферах деятельности: как-то пошли две трудно дававшиеся статейки, подоспела серия удачных, подтверждающих диссертационную мысль вскрытий; и сама диссертация пухла, близилась к завершающей перепечатке. Оркестр получил почетный вымпел Росцирка. И за это хвалили: не только приватно, но и с трибун, с газетных полос. Кто скажет, что неприятно их слушать, такие похвалы! Жизнь, в-общем, была полна, и Афигнатов был ею почти доволен. Почти доволен. Ибо иногда он все-таки плохо спал, и бывали моменты, когда не только никакая йогова медитация, а и размышления о благоприятных вузовских и цирковых делах не ввергали в желанный сон. Вспоминалось, как в детстве потряс и напугал его внезапно упавший в припадок сидевший рядом в трамвае эпилептик; как в студенчестве с девушкой, на которой потом женился, ездил на электричке к дальнему крошечному полустанку, а потом в лесу перед костром всю ночь просидели обнявшись; или как потрясла его репродукция с картины совсем неизвестного художника: некто в сюртуке песочного цвета сидел в неглубоком кресле перед столиком с изящной статуэткой, и вид имел при этом очень грустный. Репродукция висела в его комнате, пока жена, уходя, не забрала ее. И ведь так просил оставить! Нет, взяла. И так порою пусто без нее, просто безнадега.
Кинодеятель, или деятель кинотеатра, некая Конычева первоначально не представляла для Антона Борисовича ни малейшего интереса. Тайна медитации открыта лишь сильным существам! Потом она поехала с ними в пещеру, вкушать самадхи, опозорилась там, сорвала вообще тщательно готовившийся акт. Однако растерянное лицо, безмерно печальный взгляд, ищущая покорность в облике ввели Афигнатова в заблуждение: он поверил, что эта женщина только и думает о том, как овладеть глубокими и великими истинами. Ему в голову не приходило, конечно, что Лизоля попросту влюбилась в него! Он ходил к ней пить приносимый с собою и лично завариваемый зеленый чай, и втолковывал ей учение о Йоге. Она помалкивала, — лишь глядела на него кротко, по-коровьи, — пока он не опомнился однажды, в момент, когда брал для нее контрамарку у циркового администратора, и не сообразил, что это ведь уже не в первый раз! Оказывается! Влезши молчаливой рыбкою в его мозг, она мутила, грязнила намерения, мельчила помыслы духа, отвлекала на мелкие, ничтожные дела.