Страница 116 из 136
Однако что это мы все — о Фокии Мокиевиче? Слишком много даже отвели ему места. Чего стоит он в сравнении с великой личностью своего отца, Мокия Пафнутьича?
Он был из новой породы деревенских мудрецов. Прежние, давние — они мудро судили, когда до исправника было далеко, до прокурора — высоко, и занимались толкованием исключительно лишь Писания и погоды. Потом Писание отменили, толковать погоду дозволено стало лишь начальству; что же осталось мудрецам? Но и тогда они нашли себе заделье: глубоко изучать труды Маркса — Энгельса — Ленина — Сталина (этого, правда, не очень долго) — и делать из них мудрые выводы. Возникнет среди мужиков какой-нибудь вопрос, бьются-бьются — не могут решить, хоть ты сдохни! Идут к заветной избе. И выбегает (или плавно выступает, зависит от стати и характера) оттуда дедок с томиком классика, весь томик в заложках, и вещает старичина: есть, есть ваш вопрос у Маркса в такой-то статье (или у Энгельса, у Ленина, у Сталина), у них, у всемирных учителей, все есть, — и вот как-де он решается… Поначалу — отметим честно — обозначалась в эдаком их поведении некая крестьянская вольность: ну мало ли кто там чего не сказал, не написал! — мо, умение-то как раз в том, как прочитано будет. Так что в первые времена некая свобода трактовок реяла, парила, как дух, над сельскими головами, — но власти живенько учуяли, приняли меры, искоренили всех подобных толкователей, да так основательно взялись за них — ни один не прожил больше полугода с момента изъятия из теплого общества трудов Всемирных Учителей. Следующее поколение вправо-влево не телепалось уже, а только углубляло: вот, мо, мужики, так и так, сказано четко и точно, том такой-то, страница такая-то, пятая строка сверху — оттуда и дуйте, и все будет наилучшим образом. А уклонитесь — тут же сразу и хана.
Все дальше, дальше врубались, вгрызались и углублялись — да цепко, дотошно! — и не раз бывало, что какой-нибудь партийный лидер или идеологический вожак прямо рубил: «В Потеряевку не поеду. Там ведь Пафнутьич обитает: ох, заковы-ыристый старикан!» Но говорилось это незло, без вражды, с сознанием даже собственного уничижения, а Пафнутьичева превосходства: ну я же, мо, братцы, не сверхголова, обычная, хоть и партийная личность, из работяг, или там из крестьян, на медные деньги ученая, где мне охватить в полном объеме безмерное Учение классиков! Но вот то, что народные умы, таланты-самородки напрягают мозги над его постижением и внедрением — это же замечательно, дает массам заряд трудолюбия, бодрости, готовности к свершениям.
Да, с этими мыслителями приходилось порою держать ухо куда как востро! Иной раз просто жить становилось невозможно! Судите сами: приедет, к примеру, боец идеологического фронта в дальнее село с лекцией «Партия в борьбе за преобразование природы»; почитает-почитает, — ну и, как водится:
— Прошу, товарищи, задавать вопросы.
И поднимается вдруг с задней лавки наизлоехиднейшего вида плюгавый старичишко:
— Вот позвольте… гхх… природа… д-да-с!.. Как вы ее понимаете?
— То-есть?
— Как материю в себе, или осушшэствленную во множестве?
— Э-ы-ы… — годы, проведенные в совпартшколе или университете марксизма-ленинизма, тускло вспыхивали в мозгу алкогольными страстями, огнями областных городов, женскими вскриками на заре. — Ы-ы… то-есть, вы хотите сказать…
— Спрошу проще: понятие материя — это есть природа или нет?
— Позвольте! — что-то щелкало в голове; боец рывком прямил спину и чеканил: — Р-реальность… данная в ошшушшэнии…
— Так, да не так… Вот Карл Маркс — тот гласит, что само понятие материи осушшэствляет себя в действительной природе. А действительная природа — это и есть реальность, верно? «Немецкая идеология», том первый, раздел «Лейпцигский Собор». Часть вторая, «Святой Бруно», глава «Поход против Фейербаха».
Идеолог жалко улыбался, разводил руками, собирал портфельку… Секретарь же парткома с председателем гляделись гоголями, мужики емко крякали: вот так, мо, не забьешь нам баки, когда с нами Пафнутьич! Срезал! Срезал, родимый! Вот где она, народная правда! Ее не упрячешь! И все искренне верили, что родному старичищу открыты в трудах Всемирного Учения такие глубины, какие неведомы и специально назначенным к этим делам академикам и вождям. Так постепенно Пафнутьичи возвышались в фигуры чуть не апостольские — с той, может быть, лишь разницей, что честные и кропотливые труды их не награждались распятием, колесованием-четвертованием, кнутобойством, вырыванием ноздрей, скармливанием зверям, и прочими прелестями жестоких эпох…
Старика втащили на высокое крыльцо совхозной конторы; толпа осталась внизу; конторские служащие — бухгалтерия, экономист, агроном, зоотехник, механик и секретарь, с директором Чувакиным во главе, сгрудились сбоку и позади стула Пафнутьича, образуя как бы свиту. Характерный дух взыскания правды и основанного на нем разрушения повис над Потеряевкой.
— Жарь, Пафнутьич!
— Давай… как на духу! Што дальше-то делать станем?!
— Ну невмоготу боле, хоть помирай! Режь, дедушко, правду-матку!
Пафнутьич откинулся вдруг назад, раскрыл голубоватые глазки, подернутые катарактою, и задребезжал:
— Значит, первое: грамотно и в срок провести сев.
— Дак давно уж отсеялись! Июль месяц, ты што!
— Не мешай, запади!..
— Второе: сделать всех крестьян зажиточными.
— Вот это правильно!
— Што я говорил! Мокей Пафнутьич — это башка! Он выручит, он такой! Ума палата!
— Ну дак как, как, говори скорея!!..
Старик снова разинул лохматый рот, в котором одиноко торчал зуб, похожий на кривую самурайскую сабельку.
— Штобы стать колхозникам зажиточными, — голос его возвысился, — для этого требуется теперь только одно — работать в колхозе честно, правильно использовать тракторы и машины, правильно использовать рабочий скот, правильно обрабатывать землю, беречь колхозную собственность. Товарищ Сталин, «Речь на первом Всесоюзном съезде колхозников-ударников» от 19 февраля 1933 года, сборник «Вопросы ленинизма», издание одиннадцатое, ОГИЗ, страница 418, строки 16–20 сверху.
— Вот ептать!!..
— Колхоз, мо, надо по новой гоношить!
— А што? Тоже дело!
— Токо колхоз-от этот на усадьбе Ваньки Носкова хреначить! А его — в председатели. Он загинуть-то не даст!
— Но-но… Иван те сделает зажиточным… Прежде соплями изойдешь…
— К Ивану далеко ездить, ну его к чемору! Давайте Крячкина в председатели изберем! Кто «за», товаришшы? Поднимай руки!
— Ты сунься-ко к ему, Крячкину, со своим колхозом! Он те из избы-то вышибет!..
— Да он сам кровосос! Батраков держит!
— Причем чеченов, мужики!
— Дак чего ждем-то? Жгать надо мироеда.
— Эй, айда, ребя!
— Колы разбирай!!..
— Сто-ой! — загремел вдруг голос старого механизатора Офони Кривощекова. — Ты, гнилой пенек, чего народу на мозги-то гадишь? Забыл, как в колхозе на трудодень-от по семьсот грамм соломы получал? А он тяжелый был, собака, его здоровый мужик и за день не всегда вырабатывал. Развел агитацию… тебя затем сюда принесли?!..
Фокий Мокиевич что-то торопливо загундел отцу в поросшее седым волосьем ухо. Тот слушал недоверчиво, переспрашивал. И вдруг… размашисто перекрестился. Толпа ахнула. Контора озадаченно переглянулась. Пафнутьич вновь вздел перед собою ручки-грабки. Дождался тишины.
— «О, мужи! Не сильны ли люди, владеющие землею и морем и всем содержащимся в них? Но царь превозмогает и господствует над всеми и повелевает ими, и во всем, что бы ни сказал им, они повинуются. Если скажет, чтоб они ополчались друг против друга, они исполняют; если пошлет их против неприятелей, они идут и разрушают горы и стены и башни, и убивают и бывают убиваемы, но не преступают слова царского; если же победят, все приносят царю, что получат в добычу, и все прочее. И те, которые не ходят на войну и не сражаются, но возделывают землю, после посева, собрав жатву, также приносят царю и, понуждая один другого, приносят царю дани. И он один, если скажет убить — убивают; если скажет отпустить — отпускают; сказал бить — бьют; сказал опустошить — опустошают; сказал строить — строят; сказал срубить — срубают; сказал насадить — насаждают; и весь народ его и войско его повинуются ему. Кроме того, он возлежит, ест и пьет и спит, а они стерегут вокруг него и не могут никто отойти и делать дела свои, и не могут ослушаться его. О, мужи! Не сильнее ли всех царь, когда так повинуются ему?» — «Вторая книга Ездры», глава 4, 2-12, перевод с греческого. Издание Московской Патриархии, 1990, страница 468.