Страница 110 из 136
ВИНОГРАДНАЯ ЛОЗА, ГРАНАТОВЫЕ ЯБЛОКИ
— Вася! — тихо позвала Зоя Урябьева. — Васенька, проснись, милый!
Он шевельнулся и сказал: «Пить…».
— Нет же ничего… Но ты чувствуешь — стало чуть свежее? Значит, ночью они открывали вентиляцию. Это хорошо или плохо?
Минули уже седьмые сутки ее, и третьи — Васиного заточения. Когда помощники Рататуя внесли и положили тело лейтенанта на пол, следом вошел сам Митя.
— Что же теперь будет? — спросила задрожавшая от ужаса музейная хранительница.
— А ничего не будет, — ответил хозяин подвала. — Помирать будете, вот и все.
И, прежде чем она успела опомниться, вышел; закрылась тяжелая дверь, погас свет. Зоя бросилась к жениху, стала шептать ласковые слова. Наконец он ожил, потянулся к ней: «Зоя, Заюшка… и ты здесь, родная моя!..». Они принялись разговаривать, и говорили очень долго, неизвестно сколько: часы отобрали у обеих, а дневной свет не попадал в узилище. «Что делать, что будет с нами?» — спрашивали они друг друга.
— Не надо бояться! — говорила Зоя. — Ведь страх все истолковывает в худшую сторону. Так говорил еще Тит Ливий, книга 27-я.
— Но он заставляет человека и бороться за жизнь, — резонировал Вася. — Закоснеть в бесстрашии — это просто, надо искать выход…
— О чем ты говоришь! — вздыхала в темноте Зоя. — Ведь здесь нет земли, которую можно копать, как графу Монтекристо: сплошные бетон и железо.
— И умирать тоже глупо. Особенно тебе — молодой, красивой, без пяти минут высшее образование. Мне-то проще, я все же мужик, опер, служил в армии, всего навидался и наслыхался…
— Что же делать, когда такая глупая судьба. Но мы ведь любим друг друга, правда? А это уже легче, уже кое-что.
— Я всегда так нежно думал о тебе, Зоя. Не трогал, хотел, чтобы до свадьбы все было чисто. А тут — грязный подвал, темнота, духота… Миновало наше счастье.
— Может, ты папы боялся — а, Вась?
— Что его было бояться! Он мужик широкий, он бы все понял.
— Папка, папка! Пришел бы сюда, выручил нас. Только ведь не придет ни за что. Откуда ему знать! Вот если бы он в уголовке работал. А так… нет, не попрет против закона.
— Что ж, милая моя, — рука лейтенанта коснулась бедра девушки. — Если такие обстоятельства…
— Нет! — вскрикнула она, отодвигаясь. — Не трогай! Не надо. Грязная я, поганая, они же со мной что делали… Не могу я такая с тобой… не могу…
— Кто это был, говори!!.. — взревел Вася.
— Бестолку сейчас шуметь, все равно никто не услышит. Трое их было, все Митины быки: Опутя, Сивый, Посяга еще — знаешь такого?..
— А сам он?
— В глазок подглядывал — видно было, что там кто-то мельтешится. О-ой, Васенька, вот когда страшно-то было!..
— Заюшка, Заюшка… — дрожащими руками он гладил ее голову, задыхаясь от слез.
На седьмой, повторяем, день все слезы были выплаканы, все слова сказаны; сердца их оцепенели, и уже не отогревались друг подле друга. Вдруг вспыхнул свет: погорел минут пять, и погас. Влюбленные разглядели друг друга: грязные, потные, изможденные, хриплое частое дыхание. Испугавшись, они поползли в разные углы. Спустя несколько часов свет вновь зажегся, погас с тем же промежутком, что и прежде. И тогда Зоя сказала:
— Я хочу умереть, пока они снова не включат люстру. Мои муки, моя агония — этого удовольствия они не получат.
— Я с тобой, — прохрипел Вася. — Жди, я иду…
Он лег рядом, прижал ослабевшими руками.
— Надо бы помолиться. А я не умею. Никто не учил. Давай хоть ты, Зой…
— Я тоже не знаю целой молитвы. «Отче наш, иже еси на небеси…» — а дальше не знаю. Единственное, что помню из Библии: «… Я принадлежу другу моему, и ко мне обращено желание его. Приди, возлюбленный мой, выйдем в поле, побудем в селах; поутру пойдем в виноградники, посмотрим, распустилась ли виноградная лоза, раскрылись ли почки, расцвели ли гранатовые яблоки; там я окажу ласки мои тебе. Мандрагоры уже пустили благовоние, и у дверей наших всякие превосходные плоды, новые и старые: это сберегла я для тебя, мой возлюбленный!..».
— Иди, иди же ко мне! — вдруг горячо зашептала она. — Ну же, Господи… ах ты, какой неловкий!..
Мышцы его повело, желание расперло грудь; он ахнул и подался к невесте: она вскрикнула, забилась под ним, — и с последним содроганием опала, как-то странно охнув.
— Зоя, Зоя… — повторял он, гладя ее лицо. Рот ее остался открыт, губы — мягкие, вялые.
— Зоя-а-а!!.. — страшно закричал он. Но она была мертва, и не услыхала его.
В темноте он сложил ей на груди руки; подвязал челюсть, оторвав рукав от рубашки. Постоял на коленях возле, склонив голову. И — пополз на четвереньках в том направлении, где стоял приваренный к полу стул для болевых методов воздействия, как называл его Рататуй. Все остальные атрибуты: кресла, стол с пепельницей, мудреные штучки для пыток, — вынесли из Малого Зала, чтобы не обременить пленников лишним комфортом и не дать им уйти из жизни раньше отпущенного судьбою времени. Лишь этот стул остался: куда его унесешь? Вася терял сознание, валился на бок: любовь вытянула силы, смерть девушки добавила слабости, плюс затхлый воздух, запах мочи из угла…
Вот оно, ребристое сооружение из уголков и прутьев. Острая стальная штуковина на подлокотнике; идально! Лейтенант примерился несколько раз, — и, отшатнувшись, сколько мог, с размаху вогнал висок в заостренный треугольник…
КАЖДЫЙ ВЕЧЕР МИМО ОКОН МОЕЙ БЕДНОЙ МЫЗЫ
Первые два дня Вертолетчица любовалась на Мбумбу Околеле, как на забавную заморскую игрушечку: приходила вечером домой (она работала маляром на стройучастке), садила нового сожителя на табуретку и глядела, глядела… И вдруг заявила утром, словно опомнилась:
— А паспорт у тебя есть?
— Нэту пасс…
— Это непорядок. Надо ведь тебе робить устраиваться. А без паспорта — кака работа? Ну-ко пошли, станем шебуршиться, а то — живо милиция налетит!
— Нэт идти русски полис…
— Почему? Придем сейчас в паспортный стол, дашь заявление, чтобы выдали новый паспорт, временный. А старый объявят в розыск. С временным-то уже можно жить! Робить можно. Вон, возле промкомбината артель образовалась — корзинки плетут, всяки лукошечки: из лыка, из ивы. Долго ли научиться-то? Но они без документа тоже не примут, их пасут — ой-ей-ей! Давай, собирайся.
— Нэт русски полис.
— Я дам «нет»! — Верка схватила вицу и замахала ею возле черного тела, восклицая: — Кыш! Кыш!
Он бегал от нее в широких бесхозных штанах какого-то коротконогого пилотяги. Мбумбу боялся идти в русскую полицию: мало он настрадался там в последний раз! Кто знает, на какие там способны пытки! А если уж начнут как следует пытать, возьмутся так, как это умеют в родной его стране Набебе — он не выдержит, расскажет все, и тогда — неизбежная Колыма, лагерь ГУЛАГа, страшная ледяная смерть. И то это — в лучшем случае, в худшем могут изрубить заживо большими казацкими шашками, выдавив перед этим глаза… Он заплакал с овечьим блеяньем, и полез на печку, спасаться от вицы доброй женщины, приютившей его в этом чужом населенном пункте. Заполз за трубу, и умолк за печкою, содрогаясь от внутренних страданий.
Дело в том, что одним из последних дней, проведенных им в родной деревне, когда он пытался вновь и вновь приобщиться к Великому Учению и проводил долгие часы в медитациях, туда ворвался вездеход с солдатами — и выскочивший из него свирепый военный забежал в его хижину, и, повалив на пол, принялся больно бить палкою. Мбумбу катался по земляному полу, пытаясь увернуться, и тем еще более раззадоривал офицера. Наконец тот, устав, вцепился пальцами в жесткую курчавую шевелюру Околеле, поднял его, и пинками погнал к вездеходу. Там, в огороженном закутке фургона, он бросил его на табуретку и злобно навис над несчастным. Тут Мбумбу узнал его: бывший командующий сухопутными войсками страны Набебе, маршал с витыми погонами! Начальник огромной армии в триста пятьдесят человек! Правда, погоны у него были теперь уже не витые, а узкая золотая полоска с звездочкою младшего лейтенанта — зато свирепость возросла, по меньшей мере, двукратно. Видно, купив себе предательством жизнь при падении прежнего бваны, он пытался выслужиться теперь и в чинах. Он сунул под нос Мбумбу бумагу, на которой отпечатано было обязательство сотрудничать и доносить, а внизу стояла его, поборника развития Четырех Безмерных Качеств (безмерной дружественности, безмерного милосердия, безмерной радостности, безмерной отстраненности), подпись. И тут же бывший маршал великой армии зачитал ему другую бумагу, согласно которой такой-то и такой-то обязуется во время пребывания в России узнать все секреты изготовления ракет с ядерной начинкой, достать образец и тайно вывезти на историческую родину, вместе с командой ученых, производственников и военных специалистов. Потому что уже не только колонизаторы, а бесчисленные внешние враги посягают на суверенность свободолюбивого народа Набебе, как-то: сопредельные страны Черного Континента, империалисты, коммунисты и сионисты всех мастей, а также троцкисты, маоисты, фундаменталисты и анархосиндикалисты. В случае, если упомянутый гражданин не выполнит возложенной на него Великой Миссии — он подлежит безусловной и страшной смертной казни там, где его настигнет рука народного правосудия.