Страница 104 из 136
Крячкин поднялся, и они церемонно представились.
— Так вот: я думал, хранительница музея даст нам всю необходимую информацию. Мы задержали ее, и, э… подвергли некоторой обработке.
— Задержали? Зачем это?
— Во-первых, действовал фактор времени: я хотел, чтобы все произошло как можно быстрее. Во-вторых — с ней было бесполезно вести на свободе какие-либо беседы: уже на другой день об этом знал бы весь город. Я моментально засветился бы с головы до ног.
— Да куда же вы ее поселили?
— Э, — глаза Рататуя весело блеснули. — Жил в России такой золотой поэт, Игорек Северянин. Послушайте, что он сказал:
Так что… в тереме грезовом, голубчик… Но признаюсь откровенно: она ровным счетом ничего нам не сказала. И я ей поверил: она не знает. Сначала я думал так: или то, что указывает на картине место клада, недоступно дилетанту, вроде меня или вас, и может открыться лишь специалисту, или — к этой картине должен быть еще один ключ. Теперь у нас остался лишь последний вариант. Я правильно мыслю?
— Может быть.
— Н-да, что-то я разговорился… Теперь хотелось бы выслушать вашу версию. Как вы узнали о картине, что думаете обо всем этом… ну, вы же понимаете! Алик нам поведал кое-какие детали, но что его слушать — дурачка, воришку! Вы были его головой, поделитесь, а потом — объединимся, как два мыслителя…
— Ну вот что, — стул под Крячкиным тяжело заскрипел. — Не надо говорить мне умные слова и держать за дешевого фраера. Я вам не Алик. И куш мой такой: пятьдесят на пятьдесят. Причем имейте в виду: я себя страховать умею. В случае не то чтобы покушения, или убийства, — а даже простого подозрения с моей стороны по следу всей вашей команды двинется мой человек. От него не скроется ни один, даже в Антарктиде. Вот это прошу иметь в виду.
— А вдруг вы пустите его, чтобы изъять нашу часть клада? — спросил притихший Митя.
— Это не так просто, — усмехнулся Крячкин. — Передел собственности руками слуг — мероприятие исключительно опасное и чреватое. Вы ведь кажетесь грамотным человеком, должны знать историю. Только так: заказ — исполнение — выплата. Да что я вас, впрочем, учу! В вашем деле тоже умишко нужен.
— Иногда и меня поучить невредно. Тем более, что… есть, есть сложности!
— Какие же? — насторожился гость.
— С этой Зоей, завмузеем… Дело в том, что ее жених, лейтенант из местной уголовки, проявил вдруг ненужную прыть в ее поисках, вышел на непосредственных фигурантов, времени терять было некогда… в-общем, он теперь тоже у нас.
— Где? В «тереме грезовом»? Вместе с невестой?
Рататуй кивнул.
Потеряевский домовладелец задумался. Развел руками:
— Опасно, ребята, ходите, — да что же я могу сделать? Их судьба теперь в ваших руках, я туда мешаться не стану. Выпускать-то их тоже нельзя. Но вот какой я вам дам совет, и покончим с этим вопросом: убирайте уж скорее и этого мента, старого Урябьева. А то я про него много слышал: крутой мужик!
— Сразу, боюсь, не получится. Он же матерый профессионал, а у меня кто? Дилетанты, шмакодявки… Слушайте, а нельзя ли нанять вашего человека? Я бы хорошо с ним расплатился.
— Нет, это исключено, — Крячкин сделал резкий жест. — Все, кончен разговор. — Видно, ему было ведомо что-то, совершенно исключающее подобную сделку.
— Неужели же вы совсем, нисколько нас не боитесь? — удивился Митя. — Ведь в моей власти и самого вас упрятать так далеко, что вы не выберетесь.
— Да я таких бушлатом по зоне гонял, — сурово отвечал ветеран жизни. — А ты рискуешь, паренек. Я же сказал: страховка надежная. И суток не протянешь. Давай лучше дела решать, а не болтовней заниматься.
Совещание оказалось долгим, и выявило уйму вопросов, подлежащих уяснению. Вот из письма, например, которое Мелита поведала Люське-растопырке, выходит, что клад зарыт был в низине за селом, — именно там видел мужик горюющего над могилою дочери старого барина, оттуда прогнал его грозный казак, вскричав: «Куда прешь?! Пошел прочь, шишига!» Причем здесь тогда портрет? Ведь на нем не видно никаких следов той низины. В чем секрет? Дальше. Что удалось вытянуть от этой Зойки — так это то, что музейный портрет — никакой не подлинник, подлинника никто не видал, а — копия, сделанная специально приезжавшим в имение Потеряевых учителем губернской гимназии. Якобы есть где-то еще одна копия, гораздо искуснее этой, но где — ей лично неизвестно. И вообще она не искусствовед, а историк, в живописи разбирается очень приблизительно.
— Допустим, мы сейчас сконцентрируемся, соберемся с силами — и найдем вторую копию, — расуждал Митя Рататуй. — Что это нам даст?
— Да ничего! — молвил в ответ Крячкин. — К ней, это верно, должен быть еще один ключ, — а его у нас нет. Надо в низину спускаться, это вернее: клады без меток не оставляют.
МПАМБЕ УЕЗДНОГО МАСШТАБА
За долгую дорогу от Емелинска до Малого Вицына Мбумбу Околеле тихонько сжевал две булочки, сунутые ему румяным парнем, и сделался совершенно сыт. Сухомятка, ну и что? Ведь он был африканский негр, и привык обходиться без воды. Другие пассажиры автобуса, как и аэропортовского, глядели на него с боязнью, недоверием и любопытством. А один парень все оглядывался, и подмигивал, и тянулся, и кричал через головы, что тоже бывал в Греции по турпутевке. «Какая все же таинственная, непостижимая страна, какие удивительные люди со странным поведением!» — думал Мбумбу, вглядываясь то в громаду темного леса за окном, то в даль желто-зеленых полей.
На автостанции он сошел с автобуса, и огляделся.
Везде, сколько мог охватить взгляд, он видел приземистые одно- и двухэтажные дома с трубами наверху; то, что жилой пейзаж такой низкий, даже умилило его: совсем как в деревнях его племени! Только жители, несмотря на лето, одеты все же слишком тепло. Зато сколько деревьев, сколько зелени!
Он стал останавливать прохожих, и спрашивать:
— Пост, пост! Гдэ мэсто пост?
Но люди проходили, отмахивались и оглядывались боязливо: ну его к лешему, еще спросит чего-нибудь не такое! Все же две девочки-подростка подошли, оглядели и его самого, и необычайный наряд; пошептавшись, спросили:
— Вам какой пост-от нужен? Участковый, что ли?
— О да, йес! Писмо, телеграф, факс, марка!
Они переглянулись:
— Почта, что ли? — неуверенно сказала одна. — Ну дак это вот, — и показала на двухэтажный дом с вывескою: «Отделение связи».
Внутри отделения было тихо, сонно, пахло сургучом и еще чем-то горьковато-сладким. Эту тишину через какие-то паузы взрывал лишь женский визг из телефонной кабины:
— А он чего?! Но-но… но-но… но-но… Ты ему не верь. У меня тоже было. Тоже, говорю, было!.. Но-но… но-но… но-но…?? Ты под-думай! Каков артист! Нет, мой был покруче… Под снабженца работал: «Утю-тю, утю-тю…». А сам от алиментов скрывался. Я у него паспорт украла, показываю: «Это чего?» А он: «Ты зачем мой паспорт вытащила?!» — «Ты же у меня живешь! Я доложна знать!» Свалил, а наутро хватилась: часики унес, и кулон… Но-но… но-но… но-но…
Околеле подошел к окошечку и протянул листок бумаги, на котором написано было по-русски: «Афигнатофф Антон Борисовитщь. Пожалуста». Женщина в окошке подняла глаза на приезжего — и вдруг смертельно побледнела. Сорвалась и опрометью убежала в какую-то дверь. Оттуда они вышли уже втроем: эта, еще одна, и дама величественного вида с грубым лицом. Она сунула в окошко большую ладонь и скомандовала:
— Ваш паспорт!!
— Ай… я… я имэй виза, имэй пассэпоурт… бат ноу… нэ имэй…
Мбумбу запутался и растерялся, не зная, как объяснить ситуацию: ведь у него и правда не было с собою никакого удостоверения личности, ничего вообще, кроме этой бумажки! Уловив его топтание и замешательство, начальница кивнула двоим своим подчиненным, и ринулась к наружной двери. Выскочила, и почтовые служащие встали по обе стороны этой двери, скрестив на груди руки. Лица их были суровы, губы вытянуты в ниточку. Вновь холодок обреченности протряс африканца. Он сел на табуретку и стал, сгорбившись, ждать чего-нибудь страшного. Эти русские мукеле суровы, как климат в их стране. Думают, что все чужеземцы жаждут ими овладеть. Но он ведь не желает — неужели это не видно?