Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 47 из 77

15

От дома МВД путь его лежал в госпиталь инвалидов войны, где находился теперь отец. Он ездил лечиться каждый год — здоровье стало худенькое, плечо ампутированной руки «мозжало», вдобавок начали подводить ноги, — он их однажды на фронте отморозил так, что четыре месяца провалялся в госпитале, чуть не отрезали.

По висящим в вестибюле спискам Носов узнал номер отцовской палаты, вызвал его через вахтершу и скоро увидал отца спускающимся по лестнице.

— Привет, батя! — он обнял старика за куцее плечо. — Как дела? С праздником тебя!

— Здорово… тебя взаимно. А ты уж отметился, гляжу? — отец втянул воздух.

— После службы не грех маленько причаститься. Я ведь с утра был на ногах, охранял демонстрацию. Как здоровье-то?

— Что здоровье! Лечат потихоньку… А толку! Новая рука все равно не отрастет. — Он отошел немного, окинул сына взглядом. — Вон ты какой, в форме-то! Я ведь тебя в ней первый раз вижу. Старший лейтенант, о! Как и я был. А дома худо, Мишка, худо… Изба-то велика ли у нас — а народу набилось… У Нинки с Николой скоро ребенок будет, да мы с матерью, да Толька с Витькой. Я Николе говорю: давайте, стройтесь, свой дом заводите, поможем! Нет, ничего не надо, только рычит. Раньше его и за мужика не посчитали бы: как так, при семье — и не строится! Нам сколь с матерью тяжело было, я ведь инвалидом пришел, безрукий — а все равно построились, как иначе-то! А этим — лишь бы глотку залить, ниче им больше не надо. На что рассчитывают? У нас ведь там квартиры не строят, не дают.

— Да, хорошего мало… Остальные как?

— Толька больно плох. Уж так пьет, что дальше некуда. И безобразничать стал. Недавно какую-то лахудру в дом притащил. Пьянущие оба. Привел, нас с матерью из комнаты выгнал, и — на кровать завалились… Долго ли так до заразы? Нет, он до армии такой не был. И со станка его сняли, грузчиком теперь робит.

— Сняли? За что?

— Пришел на работу, опохмелились они там с утра, в курилку вышел — его припадок и хватил. Падучая. Вот ведь через вино каку беду себе нажил! И сняли: вдруг, мол, его за станком корячить зачнет! Эх, ребята, ребята! О том ли мы с матерью думали! Помню, призвали меня на войну, отправили на формировку. И вот в октябре, перед фронтом, получаю письмо из дому, от мамки: дескать, родился у тебя сын, назвали Мишкой. Так мне легко, радостно стало, не поверишь… В вагоны загрузили, поехали — колеса стучат, а я думаю: «Ну и пускай теперь убьет. За меня сын останется, он мои дела доделает». Вот когда помер-то он, уж на передовой я письмо получил — никогда в жизни так больше не мучился и не плакал. Почернел весь. И безразлично все стало: убьют, не убьют, велика ли беда! А после войны ты вот родился… Мы с матерью дыхнуть на тебя боялись. Ну, и претензий к тебе нет: работал, выучился — дай тебе Бог! А с Толькой вот беда…

— Я приеду, поговорю с ним, батя.

— Ну, поговори. Думаешь, мы не говорим? Слова-то у него мимо ушей летят, в голову не залетают. Его теперь даже и женить-то трудно, какая путная девка за него пойдет? Вот и трясемся с матерью — как бы в тюрьму не угодил. Иди — посылаем — лечиться — не слушает, куда там…

Отец вдруг сморщился, зажмурился, губы у него повело…

— Ты не плачь, батя. Может, образуется еще…

— Димку когда приведешь? — дрожащим голосом спросил отец. — Ты давай приводи его. Внучка-то моего.

— Обязательно приведу. Вот, бери, — Михаил стал совать в отцовские руки захваченный из дома кулек с колбасой, ватрушками, двумя банками болгарского компота. Отец принял нехотя:

— Да мне ничего не надо. Я ведь насчет еды-то не больно прыток. Ладно, с робятами в палате сжуем как-нибудь…

Носов ткнулся губами в обвядшее, морщинистое лицо.





16

Лилька встретила его настороженно:

— Опять поддатый!

— Да что вы все меня обнюхиваете? — разозлился Михаил. — Что я вам — кобель приблудный, что ли? Сегодня, в конце концов, праздник! Имею право.

— Ну, ну, — смягчилась жена. — Завыступал опять. Слушай… а если вечером кто-то придет?

— Кого ты ждешь?

— Вдруг из ребят кто-нибудь…

— Нужны мы кому-то! Витек, как я понял, вообще со всякими компаниями завязывает, на большие посты готовится, Моральное Право пьет теперь где-то в своих кущах, Феликс исчез в неизвестном направлении…

— А Галка? Я ей звонила всю неделю и никак не могла дозвониться: у них в институте такой противный коммутатор. А пробьешься в отдел — говорят: «Нет ее», — то библиотечный день, то вышла куда-то.

— Я ее встретил как раз сегодня. Так, мельком, на демонстрации. Она не появится — в другую компанию, что ли, ее позвали… И вообще — не пора ли начать привыкать праздновать тихо и уединенно?

Носов вынул из сумки две книжки, позаимствованные с полки старика Наугольных. В этой семье и отец, и сын были изрядными книгочеями, особенно по детективной части. Выпросить чтиво на праздник не стоило труда: бывалый опер окосел, расчувствовался, в нем проснулась буйноватая, широкая натура.

Михаил разделся и лег: стоило отдохнуть, ведь ночь была почти бессонной. Но сразу уснуть не мог; взял книжку и стал читать. О том, как некий комиссар полиции на пенсии вспоминает расследование, проведенное им по убийству богатого промышленника, и мучается от стыда.

Дело в том, что в раскрытии настоящего убийцы не была заинтересована коррумпированная правящая верхушка, которая руками местной мафии подготовила и осуществила это преступление. Хитрая механика заговора якобы вскрылась перед комиссаром лишь тогда, когда невинный был уже осужден… И вот теперь он ужасно мучится содеянным и даже подумывает о самоубийстве.

Может быть, в более молодые годы, когда Носов не был еще связан с машиной следствия и суда, такая история и показалась бы ему правдоподобной. Но теперь!..

Теперь-то он знал, что представляет собою настоящий профессионал в железной системе. Эти люди никогда ни о чем не жалеют и никогда ни в чем не раскаиваются. Особенно если не какая-нибудь сошка, типа инспектора или иной полицейской мелочи, а — комиссар, величина! Попробуй поговори-ка на эти темы с Мониным, с тем же Федей-комбайнером или прокурором Таскаевым. Так можно, пожалуй, дойти и до того, что сам Понтий Пилат жалел в старости, что отдал в руки религиозных фанатиков одного несчастного иудея… Да он забыл об этом Христе на другой же день, запурхавшись в новых заботах. И не вспоминал больше о нем никогда. Тем более — как человеку, исповедующему иную веру, отделить пророка от юродивого? Это ведь невозможно. Забыл, забыл… Так же как теперь любой судья, прокурор, следователь, оперативник, определив судьбу человека.

В кодексе есть статья: привлечение заведомо невиновного к уголовной ответственности и вынесение заведомо неправосудного приговора, но что-то не помнится по этим статьям конкретных дел: привлекающий или выносящий почти всегда убежден, что действует правильно, что собранных доказательств хватает, чтобы осудить данное лицо. Что такое вообще: «заведомо неправосудный приговор»? Попробуй-ка вынеси такой! Судья ведь не единолично отправляет уголовный закон. Сразу спросят: где была прокуратура? Где были судебные контролирующие инстанции? Что тут у вас — круговая порука?

Так что служители правосудия, в любой должности, убеждены в правильности своих действий, такова их социальная психология. А как тут будешь действовать иначе? Всегда во всем сомневаться, бояться? И превратишься в мнительное существо, трепещущее от страха. Ну уж пардон… Уважающий себя никогда не смирится с подобной ситуацией, уйдет, и все. А на старости лет вместо того, чтобы утешаться достойно прожитой жизнью — будет дрожать и проливать слезы над загубленными судьбами? Найдите таких дураков. Нет, профессионал — это крепкий орешек, его не расколоть…

С этой мыслью Носов заснул. Ему снился Пилат, судящий его брата Тольку. Пилат был в багровой тоге, со сталинскими усами. Толька весело скалился, по бокам его стояли два солдата внутренних войск. Его судили, как главаря всемогущей райцентровской мафии.