Страница 18 из 19
– Я не могу сейчас сообщить тебе его имя, но...
– Хватит! – Лина так стремительно поднялась, что стул, на „котором она сидела, с грохотом опрокинулся.
– Позволь, я все-таки закончу. Я имею в виду, что прямо сейчас не могу назвать его имя. Но я непременно... – Мадлен собралась с духом и закончила свою мысль, – непременно свяжусь с ним и расскажу ему про тебя.
Глаза Лины расширились от удивления. На губах появилась чуть заметная улыбка.
– Хочешь сказать, что он даже не знает обо мне?! Мадлен уже обдумала всевозможные варианты ответа на этот непростой вопрос: исполненные горечи, раздраженные или грустные. В итоге она остановилась на самом простом и правдивом:
– Насколько я знаю, он не знает, что ты родилась, что у него есть дочь.
Лина закусила нижнюю губу, чтобы не улыбнуться. Мадлен видела отразившееся на лице дочери волнение, видела, как просияли глаза Лины. Дочь отчаянно хотела верить в то, что ее отец – хороший человек, которому судьба просто не дала возможности проявить свою отцовскую любовь.
– Так я и знала.
Мадлен взглянула на дочь с удивлением. Лина, должно быть, не понимала смысла собственных слов, и Мадлен этому тихо радовалась.
– Но ты обещаешь, что расскажешь ему?
– Я тебя никогда не обманывала, Лина.
– Но всегда недоговаривала.
Мадлен нахмурилась, затем твердо произнесла:
– Я непременно расскажу ему.
– Он обязательно захочет увидеться со мной, – убежденно сказала Лина.
И Мадлен почувствовала в словах дочери страстное желание. Она поднялась со своего места, осторожно подошла к Лине: ей захотелось взять и еще больше взъерошить волосы своей милой девочки. Однако Мадлен не посмела и пальцем шевельнуть.
– Боюсь только, золотко, что он тебя разочарует.
– Ничего подобного, – прошептала Лина. Мадлен не сдержалась, погладила дочь по голове и сказала:
– Детка, хочу, чтобы ты поняла...
– Никакая я тебе не «детка»! Это тебя он не хочет видеть, тебя! А меня он не разочарует, не бойся. Сама потом увидишь!
Лина повернулась и выскочила из комнаты, изо всех сил хлопнув за собой дверью. Мадлен слышала ее грохочущие шаги вниз по лестнице. Затем громко щелкнул замок во входной двери.
Она осталась одна в комнате. Сидела и слушала Хелен Редди. «Ты и я против всего мира...»
Здание частной лечебницы Хиллхейвен протянулось вдоль значительной части пригородной улочки, напоминая своим видом небрежно сваленные в кучу детские кубики. На невысоком холме, чуть выше обсаженной деревьями дороги, клиника упиралась в тихий тупичок. Подстриженная трава, побуревшая после ночного заморозка, тянулась вдоль цементной подъездной дорожки. За шестифутовым металлическим забором несколько пожилых мужчин и женщин гуляли по осеннему облетевшему саду, негромко разговаривая друг с другом.
Фрэнсис повернул руль, вынудив свой старенький «фольксваген» сделать крутой поворот, затем остановил машину под углом к проезжей части. Потянувшись к соседнему креслу, он взял свою Библию и черную кожаную сумку, затем выбрался из автомобиля. Прохладный, приятно пахнущий дождем ветер взъерошил его волосы. Несколько секунд он стоял, разглядывая сад. До его слуха доносились звуки хрустящей под колесами прогулочных кресел гальки; где-то вдали раздавался легко узнаваемый стрекот кресла, снабженного моторчиком. Служащие лечебницы, облаченные в безукоризненную белую униформу, появлялись то тут, то там среди пациентов, чтобы кому-то помочь.
Он приблизился к воротам и вошел в сад. Они захлопнулись за ним с характерным металлическим лязгом. Разговоры затихли, пациенты разом посмотрели в его сторону. Фрэнсис почувствовал на себе взгляды сразу нескольких пар глаз. В каждом взгляде сквозило затаенное ожидание. Каждый из пациентов надеялся, что приехали к нему, приехали родственники.
– Отец Фрэнсис! – окликнула его пожилая миссис Бертолуччи, энергично всплеснув обезображенными артритом руками.
Он улыбнулся в ответ. Она выглядела сейчас такой симпатичной: солнце красиво освещало ее седые волосы, в старческих глазах светилась радость. Левая часть ее лица была парализована, однако это не портило общего впечатления. Он знал ее вот уже почти пятнадцать лет. Она жила и работала по соседству с тем районом, где жил Фрэнсис. Он много лет причащал ее. Вот и теперь приехал в лечебницу, чтобы совершить таинство.
Один за другим старики засеменили в его сторону. Фрэнсис улыбнулся. Именно такие моменты и придавали смысл его жизни.
Мир вокруг него сразу ожил: он заметил бело-голубую чистоту дождевой лужи на мокром асфальте, дрожащиетемно-зеленые лапы ели. В этот момент отец Фрэнсис ощутил умиротворение и тепло, исходившие от покрывала своей веры. Именно здесь, в этом самом месте на земле, и надлежало ему быть, тут надлежало выполнять свой долг священника. Именно в служении Всевышнему Фрэнсис чувствовал свое предназначение, только это самоотверженное служение делало его человеком, живущим полноценной радостной жизнью.
Он посмотрел на небо как раз в тот момент, когда луч солнца прорвал густые облака и осветил землю. «До чего же прекрасна земля в такие вот мгновения», – подумал он.
Ему было прекрасно известно, что сегодня вечером, улегшись в свою одинокую постель и слушая, как хлопает ставнями ветер, он опять сделается слабым и уязвимым. Сомнения снова начнут терзать его душу, он будет думать и беспокоиться о Мадлен и Лине, будет перебирать все случаи своей жизни, когда ему приходилось стоять перед выбором. Он вспомнит о том, что посоветовал Мадлен не говорить Лине всей правды, – и совесть будет мучить его. Но главное – он вновь будет страдать от жестокого приступа одиночества.
Однако в эту минуту Фрэнсис чувствовал себя вполне счастливым. Именно за этим он так спешил сюда, поэтому и прибыл на целый час раньше назначенного времени. Теперь, облаченный в черную священническую одежду, в белом воротнике, с Библией в руках, он чувствовал себя исключительно спокойным и уверенным.
Он встал на колени в траву, и все пациенты лечебницы окружили его. Все принялись хором говорить слова молитвы...
Фред Таббз кашлянул, вытащил из нагрудного кармана старенькую колоду игральных карт, ту самую, которой пользовался вот уже много лет.
– Ну как, святой отец, может, в картишки перекинемся?
Фрэнсис улыбнулся.
– Да ты меня на прошлой неделе под орех разделал, Фредди.
Старик заговорщицки подмигнул ему.
– Приятно поиграть с человеком, который дал обет бедности.
– Ну, разве только одну партию... – согласился Фрэнсис, который за эти годы не один десяток часов провел в комнате отдыха лечебницы, играя в карты, рассматривая уже в тысячный раз развешанные по стенам семейные фотографии. Он десятки раз читал и перечитывал старые рождественские открытки и письма от родных и близких, у которых все никак не находилось времени навестить стариков в лечебнице.
Старики все понимали, и потому Фрэнсис видел, как озаряются радостью их лица при мысли о том, что кто-то помнит о них, приходит к ним в этот осенний солнечный день.
Он поднялся с колен и взялся за ручки инвалидного кресла, в котором восседала миссис Бертолуччи. Старики по-прежнему говорили все хором, обращаясь к отцу Фрэнсису. Они гомонили, стараясь перекричать друг друга своими тоненькими старческими голосами, и так, все вместе, они двигались к главному входу. Фрэнсис начал подъем по дорожке, но внезапно остановился.
– А где же Сельма?
Молчание. Он сразу понял. Привычная тоска стеснила грудь.
– Вчера, – добавила Салли Макмагон, тряхнув своими крашеными черными волосами. – Дочь была с ней до последней минуты.
Все снова заговорили одновременно: можно было только разобрать, что здешние обитатели выражали удовлетворение по поводу того, что Сельма умирала не в одиночестве.
– Мы вот подумали, не смогли бы вы отслужить особую мессу для нее, а, святой отец? – спросил Фред. – Мисс Брайн сказала, что это было бы очень неплохо. Часа в четыре, в комнате отдыха?