Плоть

От поцелуев матери, на которые ответить не мог, Барбоза ощутил незнакомое чувство сыновней нежности – никогда прежде он такого не испытывал.

Мать! Отец!

Почему же он не приложил все свои недюжинные способности к тому, чтобы облегчить страдания этой старой супружеской пары, скрасить им последние годы жизни?!

Разочаровавшись в дружбе, в любви, с семейной жизни, в религии, во всем на свете, даже в самом себе, он, по холодным правилам науки, стал искать смерти, которая погасила бы его последние желания.

Он стал эгоистичным, бессердечным человеком. А ведь были же люди, связывающие его с миром,– это отец и мать. Вот для кого и ради кого он мог бы жить!

Как жестоко мстит природа!

Она бросила его, связанного по рукам и ногам, на произвол женщины-истерички, которая отдалась ему, как отдалась бы любому другому – например, негру, рабу с плантации – не из-за высокой любви, а просто для того, чтобы насытить алчущую плоть...

Насытившись, утолив свою страсть, эта женщина бросила его.

На остывшем пепле его сгоревших убеждений на мгновение вспыхнул огонек любви и даже веры – но тут же потух, и тьма сделалась еще невыносимее.

Ленита искала и нашла гнусного мужчину, который продал ей имя, чтобы покрыть ошибку, и признал ее, обесчещенную и беременную, своей женой...

Беременную... Она беременна, он должен был стать отцом...

И она бежала от него, украла у него ребенка, да еще и насмехалась над ним, излагала в своем циничном послании свои путевые впечатления, написанные с претензией на артистизм! Мало того – она сообщает ему, что сознательно связывает жизнь с каким-то минотавром, и при этом говорит, что его, Барбозы, ребенок будет называть отцом бесчестного, ничтожного человека, презренного плута.

А он умирал из-за любви к этой женщине, из-за того, что она исковеркала ему жизнь, из-за того, что она привязала его к себе узами плоти, из-за того, что без нее ему и жизнь не в жизнь... Трус!

Живым упреком склонилась над ним внушающая одновременно жалость и отвращение фигура несчастной матери, которая обнимала, целовала его, ловила его последние вздохи.

Ах, как ему захотелось жить!

И ведь был еще шанс...

Найдись тут кто-нибудь понимающий в физиологии – он сделал бы Барбозе искусственное дыхание и полностью нейтрализовал бы яд. Тогда смерть отступила бы, и жизнь бы возвратилась. Попадись подобный пациент самому Барбозе – он бы спас его.

Но сам себе он никак и ничем помочь не мог. Скованный собственным телом, точно личинка коконом, он ощущал себя бессильным и ничтожным. Ему не оставалось даже жалкого утешения просить, молить прощения у бедной матери, разбитой параличом старухи, которой горе моментально придало сил.

Блаженство безболезненной кончины, вызванной нервно-паралитическим действием яда, обернулось тяжким, постыдным мучением, описать которое не властен человеческий язык.

Живой труп!

Умерло все – жив оставался только мозг, только сознание, терпящее неимоверную пытку...

Отчего он не размозжил себе череп пулей?

Паралич поразил последние оплоты организма. Сердце, легкие, систола и диастола застыли, кровообращение прекратилось. Темный покров окутал Барбозе ум. Он впал в глубокий сон, от которого никто уже не пробуждается.