Страница 8 из 13
— Вас обидел жених?
— Нет. Я просто убежала… с венчания, — кусая губы, тихонько докончила она.
— Вы не любите его?
— Я?! — она рванула завязки плаща. — Больше жизни!
И решив, что собеседник сомневается, продолжала отчаянно:
— Думаете, в пятнадцать лет невозможно так любить? Чтобы на всю жизнь?
Слова выплескивались из нее, и он просто не посмел бы ее останавливать. И не думал смеяться.
— Думаете, у меня нет сердца? Он ласков со мной, он безупречно вежлив, он спас мне жизнь!.. Но он сидит над кольцом, которое она ему вернула, и плачет. Без слез, страшно. И я не мо-гу!..
Она прижала платок к переносице и тут же отбросила его нервным движением.
— Конечно, я уродина, калека, он не сможет меня полюбить.
Виестур положил ладонь на ее волосы:
— Я тоже калека: одиночка и нахальный глупец, чью помощь отвергли. Ну и что? Вы прекрасны.
Она стиснула его руку своею и прижала к лицу.
— Только… не говорите никому… ему, что встретили меня.
— Куда вы теперь отправитесь?
Она переглотнула:
— Не знаю. Я хотела попросить защиты у Ее величества…
— Она сама теперь нуждается в защите.
— Тогда у церкви.
— Ваши опекуны вернут вас. — И, повинуясь то ли порыву, вызванному вином в крови, то ли наитию и судьбе, он произнес очень твердо:
— Станьте моей женой. Тогда никто не посмеет вас ни к чему принудить, а если найдется в будущем человек, которого вы полюбите и которому будете не безразличны, я найду способ освободить вас от принесенных обетов.
— Не смейтесь надо мной!
Он опустился на колено перед ней прямо на обомшелую склизкую ступеньку:
— Я не смею.
И каштаны, каштаны… платье цвета их лепестков с размытыми пятнышками крови. Он даже имени ее не спросил.
МЕЖДУГЛАВИЕ
Шум накатывался, как прилив, сотрясая древний дворец Контаманских королей, трещинами полз по потолкам и стенам, обрушивал пласты штукатурки, увязал в драпировках и занавесях, чтобы через минуту опять обрушиться беспощадной приливной волной. Приближались, делались громче крики, металлический лязг, предсмертный хрип. А в саду за раскрытым окном надрывались в сирени и черемухах сумасшедшие пьяные соловьи. От удара тяжелой створки двери отлетел на кровать мальчик-гвардеец, заслоняя Эмеральд своим телом, выставив перед собой уже бесполезный палаш. Клацнула, расправясь, тетива, мальчика отбросило, швырнуло навзничь, и в простыни потекло… потекла. Кровь, черная в вечных сумерках парадной спальни.
А ночь пахла землей и свежей черемухой. Безнадежно и терпко. И соловьи… И высокий мужчина с сардоническим оскалом, со шрамом через щеку и угол рта. Со звериным блестящим оскалом и яростными в насмешке глазами. Он возвышался над Эмеральд, с разряженным арбалетом в руке, и она ничего не могла поделать. Но голос почти не дрожал — о эта выучка дворцов, он не дрожал, только вот был едва слышен, когда она спросила:
— Кто…вы? Что вам… здесь… нужно, — повинуясь тяжелому ритму своего прерывистого дыхания.
Он дернул головой, и свои — не подвитые — волосы качнулись волнами.
— Прошу простить. Коронная гвардия подняла мятеж. Опасаясь за жизнь вашего величества, мы взяли дворец под свою охрану.
— Кто… вы?!
Он учтиво поклонился:
— Капитан Гизарской Роты арбалетчиков Карстен Блент.
Неканонический текст
Радиальная
7.
Пахло сдобой из соседней кондитерской и сбитыми дождем каштановыми свечками. Вошедшие в силу листья охотно принимали в себя тяжелые капли. Несколько дождинок протекло за шиворот. Эля поежилась. Тринадцатилетняя, длинноногая, большегрудая и крепкая, она никак не хотела признаться себе, что трусит. Эля сжала остроугольный тессер до боли в ладони. Асфальт площади впитывал размытое сияние светофоров, габаритные огни проплывающих, как медленные рыбы, редких автомобилей. Призрачно-зеленые светящиеся буквы над Ротой обещали "Порядок и благоденствие", а шесть колонн в ярких фонарях подъезда светились, как огромные белые свечи. Там было светло и радостно, и Эля наконец решилась.
Вежливый охранник на входе сунул в сканер ее тессер и, улыбаясь, попросил подождать. Через неполные две минуты по широкой парадной лестнице сбежала барышня в плиссированной юбке и кремовой форменной рубашке с узеньким галстуком, посмотрела на Элю, на натекшую из-под ее туфелек лужицу.
— Вы опоздали на четверть часа, — сказала она. — Пройдите сюда, переобуйтесь. Туфли оставьте здесь.
Рядом с загородкой охранника стояла высокая полка с мягкими шлепанцами разных цветов, размеров и степеней пушистости. Эля переобулась и пошла за сердитой барышней, только теперь поняв, отчего не цокают ее каблучки. Ковер на лестнице был мягким, как трава.
Белый мрамор сверкал под беспощадными светильниками, слепя глаза, а на площадке, где лестница раскрывалась на два крыла, на низком возвышении перед овальным зеркалом замерла гипсовая раскрашенная старушка. Старушка упиралась в возвышение синим сложенным зонтиком, по-птичьи склонив к плечу увенчанную седыми буклями голову, и Эля испытала ощущение, что старая дама вот только что вышла из зеркала и осматривается, куда попала. Провожатая поклонилась ей, как живой, прижав руку к груди, и Эля механически повторила жест. Сопровождающая это оценила. И пошла медленнее. На поворотах коридоров стояли парами безмолвные охранники, опираясь на тяжелые старинные арбалеты. Эля не знала, дань ли это традиции или вполне действующее оружие. Она вообще старалась не очень-то вертеть головой: в Роте любопытства не одобряли.
Барышня отворила массивную дубовую дверь, почти такую же тяжелую, как на входе. Эля ожидала, что попадет в кабинет или хотя бы в приемную, но очутилась в огромной умывальной комнате, обшитой орехом, со шкафчиками, раковинами и зеркалами, на полочках над раковинами стояли туалетные принадлежности и всякая женская косметика; еще две двери вели куда-то вглубь.
— Переодевайтесь. Приводите себя в порядок, — барышня взглянула на часики. — У вас три минуты.
Протянула Эле щетку для волос, открыла дверцы гардероба и выбрала аккуратный махровый халатик бледно-зеленого цвета:
— Не беспокойтесь. То, что нужно.
Эля чувствовала себя неловко, она предпочла бы остаться в мокром, но своем, она три часа убила на одевание, выбирая самое лучшее. Но приходилось смиряться. Оставшиеся минуты Эля потратила на расчесывание своей платиново-соломеной гривы, в спешке, закусив губу, выдрав часть волос. Барышня отстраненно ждала. Потом они вышли в ту же дверь, миновали несколько коридоров и оказались в просторном кабинете с рядом кресел у стены и широким совершенно чистым письменным столом. За столом, на фоне овального, только чуть меньшего, чем на лестнице, зеркала, сидела барышня постарше и холодно смотрела на Элю. Сопровождающая подвинула к столу кресло, велела Эле садиться и ушла. Эля мельком глянула на стол, и сердце у нее застыло: на его лаковой безупречно чистой поверхности лежала единственная тетрадка — с ее собственным конкурсным сочинением.
— Эллейн Дарси, тринадцать, Верона, Рицеум изящных искусств, переходной класс.
Эля, сглотнув, кивнула.
— Вы опоздали. Больше так не делайте.
Эля опять кивнула.
— Почему вы избрали эту тему сочинения? Она слишком сложна, за нее не всегда берутся и профессиональные литераторы. К тому же, вы отступили от канонического трактования. Вот здесь… — барышня с выражением зачитала несколько строчек. Примерно так же читала их на конкурсе и сама Эля, чувствуя, как завороженно внимает зал. Ежегодный конкурс, восторженные барышни, пробующие себя в словесности, строгие, нарядные и слегка нервные наставницы…
— Я немного… увлеклась, — робко сказала Эля. Она подняла на барышню глаза — бледно-синие, очень большие, осененные золотыми ресницами. — Мне казалось важным… ну, когда приходится выбирать между любовью и чувством долга. — Девочка чувствовала, что барышня внимательно слушает, и заговорила живее: — Мне… ну, иногда жестокость оправдана, если патриотизм… — Эля смутилась и замолчала.