Страница 93 из 162
Ленин точно так же недоуменно пожимал плечами: если декрет о земле отражает желания народа, то какая разница, на программе какой партии он построен? Совершенно замечательно и рассуждение о «нетерпимых методах» в устах эсера — партии, располагающей самой мощной террористической организацией, чьи боевики наводили страх на страну. А чего стоит великолепное убеждение, что крестьяне поднимутся, чтобы восстановить попранную честь эсеров, программу которых — о ужас! — реализовал кто-то другой…
Но дальше было ещё ослепительней, поскольку дошло до вещей конкретных.
«Я спросил его: „Верно ли, что Каледин двигается к северу?“
Он кивнул головой и стал потирать руки с каким-то ожесточенным удовлетворением. „Совершенно верно!.. Теперь вы видите, что натворили эти большевики. Они подняли против нас контрреволюцию. Революция погибла. Погибла революция“.
„Но ведь вы будете защищать революцию?“
„Конечно, мы будет защищать ее до последней капли крови! Но сотрудничать с большевиками мы ни в коем случае не станем…“
„Ну, а если Каледин подступит к Петрограду, а большевики встанут на защиту города. Разве вы не присоединитесь к ним?“
„Разумеется, нет! Мы тоже будем защищать город, но только не вместе с большевиками! Каледин — враг революции, но и большевики — такие же её враги“.
„Кого же вы предпочитаете — Каледина или большевиков?“
„Да не в этом дело! — нетерпеливо крикнул он. — Я говорю вам, революция погибла. И виноваты в этом большевики.
Смольный уже послал к нам делегатов с предложением сформировать новое правительство. Но теперь они в наших руках: они абсолютно бессильны… Мы не будем сотрудничать…“».
Практическому американскому уму, выросшему на рассказах о покорителях Дикого Запада, не понять этого утонченного мазохизма: собеседнику важно не спасти революцию, а констатировать факт, что революция погибла по вине тех, кого он не любит. Большевики в августе вели себя иначе…
В июне 1917 года, когда Ленин на заседании Петросовета на вопрос о том, есть ли партия, которая способна сейчас взять власть, прокричал свое «Есть такая партия!» — его встретили смехом. Сейчас большевики реально взяли власть — и им ответили ненавистью.
Собрать войска и разогнать эту сволочь!
Стоит интеллигенту переступить некую внутреннюю черту — и бандиту рядом с ним становится нечего делать!
Следующие два дня ушли на агитацию. Заводы стояли за Совнарком, «чистая» публика — за «комитет спасения». Шла пропагандистская битва за гарнизон. Задача «комитета» облегчалась тем, что им не надо было перетягивать гарнизон на свою сторону — достаточно нейтралитета. Зачем — станет ясно пару дней спустя.
Особенно кипели страсти в Михайловском манеже, где размещался полк броневиков. Обращаемся снова к основному журналистскому свидетельству о тех днях:
«Манеж: был тускло освещен единственным фонарем, висевшим под самым потолком огромного помещения. В темноте смутно маячили высокие пилястры и окна. Кругом были видны неясные чудовищные очертания броневых машин. Одна из них стояла в самом центре помещения под фонарем. Вокруг нее столпилось до двух тысяч одетых в серовато-коричневую форму солдат, почти терявшихся в огромном пространстве величественного здания. Наверху броневика находилось до дюжины человек: офицеры, председатель солдатского комитета, ораторы…[197] Поручик в кожаной тужурке, председатель Всероссийского съезда броневых частей, говорил речь:
„Страшно русскому убивать своих же братьев русских. Между солдатами, которые плечом к плечу выступали против царя, плечом к плечу били внешнего врага в боях, которые войдут в историю, не должно быть Гражданской войны! Что нам, солдатам, до всей этой свалки политических партий?.. Мы не хотим гражданской войны, нет не хотим. Но нам необходимо правительство объединенной демократии, в противном случае Россия погибла! При таком правительстве не понадобится гражданской войны и братоубийства“».
Его слушали. Впрочем, слушали всех — делегатов с фронта, думцев, социалистов, большевиков, — кроме тех, кто агитировал за «войну до победного». Таким говорить не давали.
«Мне никогда не приходилось видеть людей, с таким упорством старающихся понять и решить. Совершенно неподвижно стояли они, слушая ораторов с каким-то ужасным, бесконечно напряженным вниманием, хмуря брови от умственного усилия. На их лбах выступал пот. То были гиганты с невинными детскими глазами, с лицами эпических воинов».
Простим американцу его экспансивность — обстановка не располагала к сдержанности. Постараемся лучше их увидеть. Броневые части были элитными войсками, туда отбирали лучших — но даже эти лучшие едва ли имели больше, чем начальное образование, а им предстояло разобраться в паутине слов, сплетенных профессиональными политиками, понять, говоря современным языком, «где здесь наколка». Один раз — в феврале — их уже обманули, оплели красивыми речами. Дать еще один шанс социалистам? Или не давать? Найдется ли кто-нибудь, кто не будет призывать их на свою сторону, а просто объяснит, что происходит?
Основной закон пропаганды — сделать так, чтобы человек мог поступить согласно формуле, изложенной в песне, которая будет написана семьдесят лет спустя: «Я возьму своё там, где я увижу своё».
«Вдруг между комитетчиками и офицерами, стоявшими на броневике, начался горячий спор… Солдат, которого удерживал офицер, вырвался и высоко поднял руку.
„Товарищи! — закричал он. — Здесь товарищ Крыленко, он хочет говорить!“
Раздался взрыв криков, аплодисментов и свистков… Среди невообразимого гула и рева народный комиссар по военным делам, подталкиваемый и подсаживаемый со всех сторон, взобрался на броневик. Постояв минутку, он перешел на радиатор, уперся руками в бока и, улыбаясь, огляделся. Приземистая фигура на коротких ногах, в военной форме, без погон и с непокрытой головой…
„Товарищи солдаты! — начал Крыленко хриплым от усталости голосом. — Я не могу как следует говорить, прошу извинить меня, но я не спал целых четыре ночи…
Мне незачем говорить вам, что я солдат. Мне незачем говорить вам, что я хочу мира. Но я должен сказать вам, что большевистская партия, которой вы и все остальные храбрые товарищи, навеки сбросившие власть кровожадной буржуазии, помогли совершить рабочую и солдатскую революцию, — что эта партиия обещала предложить всем народам мир. Сегодня это обещание уже исполнено!“
Гром аплодисментов…
„Вас уговаривают оставаться нейтральными — оставаться нейтральными в тот момент когда юнкера и ударники, никогда не знающие нейтралитета, стреляют в нас на улицах и ведут на Петроград Керенского или ещё кого-нибудь из той же шайки… Меньшевики и эсеры просят вас не допускать Гражданской войны. Но что же давало им самим возможность держаться у власти, если не Гражданская война, та Гражданская война, которая началась еще в июле и в которой они постоянно стояли на стороне буржуазии, как стоят и теперь?
Как я могу убеждать вас, если ваше решение уже принято? Вопрос совершенно ясен. На одной стороне — Керенский, Каледин, Корнилов, меньшевики, эсеры, кадеты, городские думы, офицерство… Они говорят вам, что их цели очень хороши. На другой стороне — рабочие, солдаты, матросы, беднейшие крестьяне. Правительство в ваших руках. Вы хозяева положения. Великая Россия принадлежит вам. Отдадите ли вы ее обратно?“
Крыленко еле держался на ногах от устачости. Но чем дальше он говорил, тем яснее проступала в его голосе глубокая искренность, скрывавшаяся за словами. Кончив свою речь, он пошатнулся и чуть не упал. Сотни рук поддержали его. И высокий, темный манеж: задрожал от грохота аплодисментов».
197
Интересно, как они все там поместились?