Страница 64 из 162
Дело, конечно, было не только в локаутах. Заводы и на самом деле начинали агонизировать. Современное производство — сложный механизм, зависящий от поставок, а транспорт разваливался, поставки срывались, топливо в дефиците. Военные мобилизации обескровили промышленность, и на заводах катастрофически не хватало рабочих рук. Среди рабочих увеличивалось число женщин и подростков — что, как нетрудно догадаться, не шло на пользу производству. На заводы стали гнать военнопленных — на Урале и в Донбассе они составляли около трети рабочих. В среднем производительность труда пленных была вдвое ниже, чем своих кадров. Падала квалификация работников. Наконец, они элементарно голодали, что тоже не способствует нормальному труду. Реальная заработная плата по сравнению с 1913 годом уменьшилась в два раза — а ведь и тогда рабочие, надо сказать, отнюдь не булками объедались.
Ни хлеба…
Набирала обороты инфляция. Беспомощное правительство не знало иного пути решения финансовых проблем, кроме печатного станка. В апреле бумажных денег было выпущено на 476 млн. рублей, в сентябре — почти на 2 млрд. За первые пять месяцев революции рубль обесценился на 25 %, за август — октябрь еще на 37 %, а с учетом предыдущей инфляции к октябрю он стоил около 10 довоенных копеек.
Чтобы хоть как-то сохранить промышленность, пришлось снижать налоги (а спекулянты, естественно, таковых не платили), а чтобы хоть как-то пополнить бюджет, правительство повышало цены на то, что находилось в его власти — то есть на что была установлена монополия. В сентябре появилась сахарная монополия и в несколько раз повысились железнодорожные тарифы. Соединённое действие повышения тарифов и усилий рабочих комитетов привело к тому, что объёмы перевозок стали резко уменьшаться. В октябре разработали проекты нескольких новых монополий — спичечной, махорочной, кофейной и чайной. С одной стороны, если уж повышение цен неизбежно, то пусть доходы попадут лучше в карман государству, чем спекулянтам. С другой — эти меры популярности «временным», естественно, не прибавляли.
Самый жёстокий удар правительство нанесло в конце августа, сначала удвоив, а потом и вовсе отменив твердые цены на хлеб. Естественно, сразу же поползли вверх и все остальные цены. А учитывая падение производства, беднейшие слои населения (они же трудящиеся слои) оказались уже не на грани, а за гранью голода. Реальная зарплата рабочих по сравнению с февралем упала в два раза — но ведь были и безработные, были солдатки, жившие на пособие — им-то как? В августе в столицах выдавали по 3/4 фунта (300 грамм) хлеба на душу. Голод ширился, захватывая все новые и новые губернии, а крестьяне…
Вспомните об этом, когда будете читать про начало коллективизации. Крестьяне мигом сообразили, что вслед за отменой твердых цен начнется их повышение. Село уже не придерживало, а откровенно прятало хлеб. Крестьяне зарывали в ямы зерно мешками, помещики и перекупщики утаивали амбарами. В Могилёвской губернии один из «рекордсменов» укрыл 10 тысяч пудов. Надвигающийся голод был им только на руку: когда люди начнут падать на улицах, цены взлетят до небес. В сентябре план хлебозаготовок был выполнен на 30 %, в октябре — на 19 %. Одновременно росло самогоноварение, съедавшее зерно — продавать самогон было выгоднее, чем хлеб[149]. 10 октября новый главком, генерал Духонин, поставил перед правительством вопрос о сокращении численного состава армии — нечем кормить солдат. Это называется: приехали. Вспомним — во время ленинградской блокады пайки на фронте устанавливали такие, чтобы люди были в состоянии воевать. Умирающий голодной смертью город кормил своих защитников. Временное правительство, основным лозунгом которого была «война до победного конца», не могло прокормить армию.
Впрочем, правительство честно пыталось решать экономические проблемы — как умело. Сперва либеральными методами — с помощью налогов, «поощряющих производство», при этом потребителю предлагалось «потерпеть». Точно как и в «перестройку», вышло черт знает что. Тогда, как и положено либералу, который подкрепляет свои великие идеи мочением всех несогласных с ними, оно попыталось решить продовольственную проблему военной силой. Но когда правительство слабое, из этого получается опять же черт знает что — оно и вышло.
Короче: за полгода существования Временного правительства российская экономика сорвалась в штопор — по всем показателям. И большевики тут были совершенно ни при чем. Опыт «перестройки» показывает: по части развала любых систем и структур либералам помогать не надо — они отлично справляются сами…
Во все времена, глухие ли, или же страшные, мало существует людей, которые понимают происходящее, и лишь единицы чему-то при этом еще и учатся. Большевистские же вожди оказались хорошими учениками. И как великая русская литература «вышла из гоголевской „Шинели“», так и вся последующая политическая практика Страны Советов вышла из тех восьми февральских месяцев, когда первое демократическое правительство России с ужасающей (в прямом смысле) наглядностью показало, как не надо работать и куда ведут благие намерения при некритическом к ним подходе.
Часть 3
ФЕВРАЛЬ: УРОКИ И МЕТОДЫ
Как все большевики, он прошёл школу, которая оставила у него очень мало иллюзий.
Не стоит обольщаться разговорами советских и прочих историков о «революции» и «реакции». Никаких «реакционеров» на политической сцене того времени просто не было — Февраль смел их, и они обочь драки молча наблюдали за происходящим, ожидая, чем же кончится эта вакханалия.
А ведь было их немало — «национал-патриотами» числили себя около 40 % состава избранной в 1912 году IV Государственной Думы. Из 410 депутатов той Думы 170 человек принадлежали к правым партиям — националистам, национал-прогрессистам и пр. Неплохое представительство! И вся эта сила с первым дуновением семнадцатого года испарилась, словно ее и не было никогда. Кое-кто, вроде Шульгина, возник потом в эмиграции, но и там правили бал все те же деятели Февраля. В общем, стоит задуматься: а каких политических взглядов придерживались до революции те «специалисты», которые потом верой и правдой служили большевистской России?
Дальше, справа по центру, располагались около ста депутатов, принадлежавших к «Союзу 17 октября». Это была партия крупного капитала, которая выступала лояльной правительству и лишь на втором году войны перешла в оппозицию — и то по чисто тактическим причинам. Уж больно беспомощной выказывала себя существующая власть. Но изначально октябристы выступали за систему, сложившуюся в 1905 году: абсолютная монархия плюс Государственная Дума — не век же им грызться, в самом-то деле! (Пример нынешней Думы показывает, что она может работать в согласии с властью — за что-то подобное и ратовали октябристы.) Лидерами партии были Родзянко и Гучков.
Слева по центру находились кадеты, которые, вместе с прогрессистами, насчитывали около ста депутатов, представлявших более мелкую либеральную буржуазию. Эти выступали за конституционную монархию, но, по большому счету, разница между ними и октябристами была примерно как у «Яблока» и СПС — чисто биографическая.
Левее кадетов стояла мелкая «трудовая группа», имевшая 10 депутатов и не примечательная ничем, кроме своего лидера — им был 37-летний адвокат А. Ф. Керенский. Кроме того, имелось в Думе еще несколько социалистических депутатов, но эти погоды не делали, лишь время от времени производили шум.
Практически все Временное правительство существовало в левой половине российского политического спектра. Первый, самый правый его состав, который в дальнейшем уже не повторится, располагался на отрезке от октябристов до трудовиков. Более левые партии в марте семнадцатого года угнездились в Совете.
149
Кстати, весной 1918 года самая жестокая карательная мера большевистского правительства — 10 лет тюрьмы — полагалась за самогоноварение.