Страница 146 из 162
Уже перед самой войной НКВД, по-видимому, получив какие-то новые сведения, снова инициировал дело о военном заговоре — речь идет о так называемом «деле авиаторов», по которому и был расстрелян Смуш-кевич. Но в целом проходивших по старым делам генералов не трогали, если они не давали повода подозревать их в работе на врага. Павлов повод дал — и ещё какой! Фактически он открыл фронт немцам.
Кто же касается генерала Мерецкова, который был арестован после начала войны и вскоре освобожден, то с ним могло обстоять таким образом: он действительно был связан с заговорщиками, но после разгрома заговора связи с немцами не поддерживал, честно выполнял свои обязанности (другое дело, что выполнял он их как умел — но за это в СССР не арестовывали), и по логике того времени карать его было не за что.
Приложение 3
ЗА ЧТО СОЛДАТЫ НЕ ЛЮБИЛИ ОФИЦЕРОВ И ПОЧЕМУ ОФИЦЕРЫ ПОСЛЕ ФЕВРАЛЯ БОЯЛИСЬ СОЛДАТ
В январе 1915 года я был досрочно призван в армию…
Не успел я прийти в себя с дороги, как фельдфебель запасного батальона, располагавшегося в Туле, вызвал меня к себе: захотел поближе познакомиться. Был он явно «под мухой».
— Откуда прибыл-то?
— Из Москвы.
— Городской, говоришь, — усмехнулся фельдфебель. — А ну-ка, покажи свою городскую культуру. Гармониста сюда! — крикнул он.
Я оторопел. Что ему от меня надо?
— А ну, давай кадриль! — приказал он, когда подошел гармонист.
— Я не умею, господин фельдфебель, — отвечал я.
— Не умеешь кадриль?! Давай плясовую…
— И плясовую не умею.
— Врёшь! Должен уметь. Всё должен уметь, ежели стал солдатом. Солдат ты или кто?.. Отвечай! — неожиданно заорал он и стал наступать на меня.
— Так точно, солдат!
— Я тебя, сукина сына, выучу, коль не умеешь. За милую душу будешь кренделя выписывать… Играй камаринского, — приказал он гармонисту.
Тот испуганно моргнул и усердно заиграл плясовую.
— Ну!!! — фельдфебель опять пошел на меня. Я стоял не шевелясь.
— Никогда не плясал, господин фельдфебель, — замирая, выдавил я из себя.
— А я приказываю тебе! Понял? Пляши, и все тут.
С горьким чувством обиды я стал семенить ногами, притопывать.
— Под музыку, под музыку давай, да веселей! — покрикивал фельдфебель и хохотал.
Недолго пробыл в этом батальоне. В июне того же 1915 года я был включён в маршевую роту и направлен на фронт. Прибыли мы в район Острова-Остроленка, где в то время шли упорные бои. Не доведя до передовой позиции километров 20–30, нас расположили в корпусном резерве, в палатках, чтобы затем пополнить нами части — заменить убитых и раненых солдат.
В лагере этом мы пробыли с неделю. Но и здесь офицеры усиленно нас муштровали.
Как-то после занятий, во время обеденного перерыва, прилегли солдаты отдохнуть в палатках. Дежурный офицер по полку решил сделать обход наших палаток. Была подана команда: «Встать, смирно!» Я и другие солдаты заснули и не слыхали команды. Дежурный офицер вошел в палатку и пинком ноги стал поднимать заснувших солдат. Когда он ударил меня, я вскочил.
— Смотри, если ещё повторится, не поднимешься по команде — морду набью! — сказал дежурный офицер и вышел.
Спустя два дня командир роты поручик Яковлев повел нас на учебные занятия в поле. Пошёл проливной дождь. Вымокли мы до последней нитки. Когда возвращались с учения, то по проселочной дороге не только в ногу, вообще трудно было идти: грязь налипала на сапоги. Но офицер требовал «держать ногу».
Стали подходить к палаткам.
Поручик Яковлев начал еще грознее покрикивать:
— Ать, два! Ать, два! Ноги не слышу! Ставь тверже ногу! Ать, два! Дай ногу!
Но, кроме чавканья грязи, ничего не слышно было. Какая уж тут «нога»!
А офицер не унимался:
— Ногу давай! — кричал он.
Как ни старались солдаты угодить офицеру-самодуру, «ноги» по-прежнему не было слышно: дорога превратилась в сплошное месиво. Дождь не унимался. Усталые, мокрые, грязные, мы думали только об одном: поскорей бы под крышу, да за котелок каши приняться…
Вот и лагерь. Вдруг слышим команду:
— Кругом, марш!
Мы повернули обратно, и поручик Яковлев снова и снова стал гонять нас, требуя «ногу».
— Буду гонять до тех пор, пока ноги не услышу. И он гонял нас, гонял с каким-то радостным остервенением. Мы окончательно выбились из сил, и, когда Яковлев остановил нас, некоторые даже шатались.
— Устали? — неожиданно дружелюбно спросил он. — Сейчас отдохнёте… Шагом марш!
И когда мы подошли к огромной луже, Яковлев скомандовал: «Ложись!»
Несколько минут, которые мы пролежали в луже, показались нам вечностью.
Вскоре в район расположения резервных частей, где находилась и наша рота, после длительных и ожесточенных боев прибыл для пополнения 130-й пехотный Херсонский полк. От четырех тысяч солдат и офицеров его осталось в живых лишь 120 человек.
Остатки разбитого полка были выстроены перед нами, еще не обстрелянными солдатами. Мы смотрели на их изможденные, серые лица с воспаленными глазами, на грязные шинели и фуражки, пробитые и прожженные осколками снарядов и пулями.
Появились командир полка полковник Зайченко и священник. Началась панихида по «христолюбивым воинам, павшим на поле брани за веру, царя и отечество». Затем священник привел нас к присяге, после чего нами пополнили разбитый полк.
Мы почти с радостью встретили это известие. Уж очень зверствовал поручик Яковлев. Хоть к черту в пекло пойдешь, лишь бы от него подальше…
…Но от нашего мучителя поручика Яковлева избавиться нам не удалось. Сразу же после того, как нас распределили по ротам и командам, стало известно, что Яковлев назначен комендантом полка. За малейшую провинность солдата ожидало унизительное наказание. Случись, кто опоздает на вечерний привал, разговор был один: 25 розог. А опоздания были, и немудрено… Солдат во время отступления кормили порчеными продуктами, да и тех было недостаточно, и многие питались чем попало, сами добывали где что придется. Большинство солдат «болело животами». И командир полка, и комендант Яковлев, конечно, знали об этом, но ни о какой медицинской помощи не было и речи. А заболевание дизентерией принимало угрожающие размеры. Медицинское обслуживание было поставлено из рук вон плохо не только у нас, но и во всей действующей армии.
Экзекуциями в полку ведал Яковлев. Исполнял он эту свою обязанность необычайно рьяно и не без удовольствия. Порка поручалась трем солдатам из комендантской команды. Один должен был держать на своих коленях голову «провинившегося» солдата, покрытую шинелью, а двое других пороли розгами. Комендант полка поручик Яковлев сам следил за поркой и покрикивал:
— Драть так драть как полагается, а то сам ляжешь!
Всё это было тяжело и унизительно не только для тех, кого наказывали, но и для тех, кого заставляли пороть. Очень часто солдаты, жалея своих товарищей, смягчали удары. В таких случаях Яковлев приходил в ярость и приказывал ложиться «сердобольному» солдату, которого и пороли под неусыпным наблюдением того же поручика Яковлева.
Больно было видеть, в каком состоянии наказанный возвращался в подразделение и как удручающе действовала на солдат такая расправа над их товарищем…
…Зимой 1916 года на фронте было затишье. Наша часть расположилась под Ригой в армейском резерве. Но и здесь редкий день не встречали мы пьяным поручика Яковлева.
Заметив солдата, идущего навстречу, Яковлев останавливал его и обычно спрашивал: «Морда бита?» Если солдат отвечал: «Никак нет, ваше благородие», Яковлев со всего размаху ударял по щеке раз и другой и брезгливо бросал:
— А теперь проваливай, мерзавец, и чтоб больше не показывался мне на глаза!
Если же солдат отвечал: «Так точно, морда бита!» — Яковлев говорил: «Ну, проваливай!» И ограничивался одними ругательствами.
Солдаты очень скоро поняли это и приноровились. Бывало, когда попадались ему на улице, всегда живо отвечали: