Страница 82 из 104
Владислав Романов
МНЕ БОЛЬНО, И Я ЛЮБЛЮ
Август 1931 года для оперуполномоченного облугрозыска Моти Левушкина выдался крайне нелегким. Банда Степана Ковенчука взяла банк в Уктусе, маленьком городке на юге области, специально выбрав день выдачи зарплаты рабочим крупнейшего металлургического завода. Полмиллиона за один налет выгребли бандиты. Ограбление в Уктусе было вторым дерзким налетом Ковенчука с начала года. Вторым, но, по всей видимости, не последним.
Семен Иваныч Путятин, начоблугрозыска, хоть и отличался завидной выдержкой и здоровьем, узнав о налете, схватился за сердце. И было отчего. Два дерзких ограбления в год, которые оставались безнаказанными, вызвали гнев у вышестоящих властей. Лишь заступничество Ефима Масленникова, секретаря обкома, да героическое прошлое Семена Ивановича помогли ему удержаться на своем посту. На поимку банды ему дали две недели. «Сгорел начальник наш», — усмехался не вполне советский элемент Гриша Сивков, не любивший Семена Ивановича.
Мотя Левушкин узнал про налет после обеда. Первую половину дня он занимался крайне пустяковым делом, которое, как полагал Мотя, Семен Иванович поручил ему в насмешку, ибо как ещЁ можно было расценить поиск пропавшей козы гражданки Сусловой, подавшей заявление прямо в угрозыск. В заявлении Суслова написала о сговоре кулаков-мироедов с бандитскими охвостками и о том, что пора всех вывести на чистую воду. Путятин, напуганный последними событиями и не знавший, за что хвататься в поиске банды, поручил Моте заявление проверить. Мотя же, по справедливости, углядел в этом насмешку.
Старуху Суслову Левушкин нашел во дворе. Она варила в котле какое-то снадобье, и дух от него шел такой, что Мотю чуть не вывернуло наизнанку.
— Козу ради приблудышки Нинкиного и держала, — помешивая варево, говорила старуха. — Мужа-то у Нинки нет, а живет она, как сыр в масле катается, денег у ней многуще, брильянтов пропасть, сама нигде не работает, а уж дальше вы сами смекайте, что и откуда!..
Суслова сделала загадочное лицо, вопросительно глянув на Мотю, будто он должен был ответить ей на её загадку, но Левушкин, и без того обозленный на выпавшее ему, как в насмешку, дело, старуху одернул и велел рассказывать лишь о пропаже козы: когда, где и на кого Суслова думает. Старуха доподлинно знала, когда, где и кто, ибо козу зарезал забулдыга-сосед Печнов: и кровь-то на поленнице есть, и рога валяются, и дух вареного козлиного мяса прямо в нос шибает!.. Тут старуха завыла в голос по убиенной козе, а Мотя смело шагнул из ворот к соседу, увидел воочию кровь на поленнице, рога, а в сарае висела даже шкура, по всему ещё сырая, снятая с козы недавно. Да и Печнов не отпирался, но доказывал, что кормилась Зинка (так звали козу) на его огороде постоянно, а вчера к тому ещё умяла тюрю, каковую жена его, Груша Печнова, сварила для поросяток, поэтому вопрос о козе является спорным. И ещё обидно то, что жадюга-подкулачница Суслова им молока не давала, продавая его втридорога бандитской любовнице Нинке Первухиной, у кого денег куры не клюют, а деньги те обагрены кровью советских рабочих и крестьян. Тут Печнов ввернул про нарождающийся фашизм в Германии, расстрел восьми негров в Америке и ликвидацию кулака как класса, обнаружив своё, тонкое понимание политического вопроса, а также и то, что его, Печнова, просто так не возьмешь, он скорняк, пролетарского происхождения, а пролетария трогать нельзя, ибо на кого же тогда будет опираться Советская власть?!
У Моти от всех таких разговоров разболелась голова, однако, скрипя зубами, составил протокол, заставил Печнова расписаться, что Печнов с гордостью сделал, и ушел, ещё больше распалившись в душе на Путятина, заставившего его, лучшего стрелка Осоавиахима, заниматься столь паскудным делом. Да, Мотя работает в угрозыске всего три месяца, но направлен он был на серьезную оперативную работу флагманом социндустрии заводом Ильича, и направлен не просто в милицию, а именно в угрозыск, где требовались его силы и военный талант. А это получается, что Путятин разбазаривает лучшие кадры: и завод в убытке, и угро — без помощи! С таким решительным настроением Мотя вернулся в отдел, и тут въедливый элемент непролетарского происхождения Гриша Сивков его и огорошил сообщением о взятии банка в Уктусе, что ещё раз доказывало Мотину правоту насчет использования его не как козлиного Шерлока Холмса, а как боевого члена социализма. Но это бы полбеды. Второе событие, вконец подорвавшее веру Левушкина в Семена Ивановича (но не означавшее примирение со взглядами непролетария Сивкова), накатило вслед за первым, и тут уже стервец Сивков дал волю своей душевной язве.
Путятин, несмотря на сердечный приступ, собирал оперсостав в четыре ноль-ноль у себя дома. Но именно Левушкина он опять, точно в насмешку, и не пригласил. Хорошо бы забыл или не взял по соображениям высшего стратегического смысла. Нет, он даже сказал Сивкову, что с Левушкина пока хватит и козы, о чём толстяк Сивков сообщил Моте с нескрываемой радостью.
Две недели назад Левушкин за поимку бежавшего из-под стражи кулака Демидова, у кого нашли в яме обрез и большой запас пороха, был отмечен в приказе и награжден именными часами с гравировкой. Областной нарком Балин сказал: «Думаю, и опытным нашим бойцам стоит поучиться бдительности у товарища Левушкина!» Тогда же Мотя изложил Путятину гениальный план захвата банды. Он предложил распространить слух об отправке в Москву золота из одного из банков. Банда, узнав об этом, наверняка попыталась бы напасть на вагон, и можно было бы взять Ковенчука тихо и легко. Путятин выслушал Мотю, почесал затылок и спросил: «А где взять золото?» — «А зачем золото? — удивился Мотя. — Надо распространить слух, и только, а ящики набить камнями». — «Забавно», — промычал Путятин и обещал подумать. Прошло две недели. Семен Иванович, словно нарочно, забыл о предложении Левушкина. И вот новое ограбление, которого уже могло не быть.
Поэтому, как казалось Моте, первое, что должен был сделать Путятин, — это, вспомнив о его толковом плане захвата банды, немедля пригласить к себе и поручить провести операцию с «золотом», а Путятин даже не включил его в список! Левушкин чуть не лопнул от злости: в списке среди первых светились фамилии Кузьмы Вахнюка и Феди Долгих.
Сорокадвухлетний, крайне неопрятный Вахнюк имел в личном хозяйстве тещи корову, телку, лошадь, четыре овцы, одного барана, тридцать штук курей, что явно свидетельствовало о возрастающем кулацком уклоне. Теща жила одна и все дни проводила на рынке. Вставал вопрос: кто же управляется с таким хозяйством? Ответ на вопрос Левушкин знал: жена Вахнюка, которой — а на то имелись веские доказательства — помогал сам Кузьма. Оттого он приходил на работу зачастую небрит и от него попахивало навозом. Напрашивался и другой, более серьезный вопрос: а для чего Вахнюку такое кулацкое хозяйство? Детей у него не было. Вместе с Вахнюками жила ещё младшая сестра жены, Рита (имя явно не местное!), которую Вахнюки использовали как рабсилу в своём хозяйстве. Для чего же Вахнкжам столько скота и птицы? Если для продажи, что подтверждалось поступками тещи Вахнюка, то куда Вахнюк копит деньги? На этот вопрос у Моти Левушкина однозначного ответа не было. Вахнюк ещё в детстве косил правым глазом и имел неприятно красно-сочные, как у женщины, губы, которые при его брюнетности вызывали отталкивающее впечатление. И вот этот Вахнюк вторым стоял в списке Путятина! Третьим шел Федя Долгих, который спал на соседней с Мотей койке и, конечно же, был настоящим бойцом угнетенного в прошлом крестьянского класса. Однако Федя работал в милиции год и ничем особенным отличиться не сумел. Более того, все знали Федю как тугодума и человека малосообразительного, хотя Мотя и любил своего честного и преданного идеям социализма друга. Он бы уж настоял на том, чтобы Федю включили в список, если б Путятин вписал туда Левушкина без Долгих.