Страница 55 из 106
— Надеюсь, Поль, вы не убили его.
— Нет, оберштурмбаннфюрер. Простите, пан полковник. Жив, холера.
Ковальский застонал, открыл глаза, увидел Колецки и вскочил. Разом. Словно в нем распрямилась пружина.
— Господин… — начал он.
— Вы простите нас, надеюсь, за маленькое испытание. Мои люди чуть перестарались. Проводите нас к схрону Резуна. — Колецки прикурил, рассматривая Ковальского сквозь дым сигареты.
— Конечно, господин штурмбаннфюрер, давно ждем вас. — Ковальский вытер рукавом разбитый рот, покосился на поручика.
— Пошли, — сказал Колецки, — нам надо управиться до рассвета.
На крыльце Поль спросил Колецки:
— Он ваш агент?
— Да.
— Что же вы меня не предупредили?
— Хотел его проверить. Мне показалось, что он еще может пригодиться.
— Может или пригодится?
— Вы умный человек, Поль, зачем нам свидетель?
— В отряде Резуна есть надежные люди.
— Это издержки нашей профессии, Поль. Хозяевам надо, чтобы на этом участке границы было тихо, как в морге. Нам слишком дорог человек, который встретит резидента. Есть весьма правдоподобная легенда. Практически безупречная. Тем более что люди идут сюда на долгое оседание. Они станут законопослушными гражданами, попытаются вступить в партию, занять соответствующие посты. Их время придет.
— Значит, мы своей кровью мостим им дорогу? — зло спросил Поль.
— Конечно. Наша задача — провести резидента и уходить. Все.
— А как же…
— Поль, пусть поляки сами разбираются с русскими, а русские с немцами. Поверьте, вам тяжело слушать, а мне тяжело говорить. Но, выполнив приказ, мы уйдем.
— Куда?
— К англичанам. Здесь нас никто не должен видеть. Наше дело проводить человека из Лондона. Он в тысячу раз дороже всех костоломов Резуна и людей Жеготы, думающих только о том, сколько они убили коммунистов. Их диверсии — кровавое, бесполезное сегодня, а за тем человеком — будущее. Будущее новой войны с Советами.
— А мы с вами кто же? Кровавое настоящее?
— Нет, Поль, мы с вами автоматически на службе у будущего. И мы очень нужны тем, кто думает о пятидесятых, шестидесятых годах. А пока пошли мостить дорогу в завтра.
— Приедет взвод маневренной группы отряда, ты дашь человек десять — и конец банде Резуна. Понял? — Тамбовцев лег на раскладушку. — Ох, и устал же я, Кочин, если бы ты знал! Как на границе?
— Спокойно.
— Ну, слава богу.
— Ладно, я пойду наряды проверю. — Кочин встал. — А ты спи…
— Товарищ старший лейтенант… — вошедший дежурный так и не успел договорить.
В палатку вбежала Анна Кучера.
Она была в кофте, юбка сбилась, волосы распущены.
— Скорее… Скорее… Там…
— Что?! Что случилось?!
— Сашу убили.
— Сними маскировочные щитки, — приказал Тамбовцев шоферу, — освети место убийства.
Шофер немного повозился, и фары вспыхнули в темноте нестерпимо ярко.
Сергеев лежал, подогнув под себя руки, белая рубашка стала черной от крови. Тамбовцев наклонился, перевернул его.
Кинжал вошел точно под лопатку и остался в теле.
Тамбовцев осторожно вытащил его, осмотрел. На ручке, сделанной из рога, был прикреплен серебряный трезубец.
— Разверни машину чуть вправо, — крикнул он шоферу.
Свет фар побежал по траве, по поломанным кустам, мимо забора.
Рядом с трупом на влажной земле четко отпечатался след сапога с рифленой подошвой.
Тамбовцев полез в машину, вынул чемодан, достал фотоаппарат. Синевато-дымно вспыхнул магний.
— Его убили не здесь, — повернулся он к Кочину. — Сюда они перетащили труп. А зачем?
На подножке машины сидела закутанная в шинель Анна.
Тамбовцев поднялся, сел рядом с ней, закурил.
— Как вы обнаружили труп?
— Я… Я спала… Потом шум услышала… Я встала… Смотрю, Саша мимо дома крадется…
— Что вы еще видели?
— Потом двух людей видела с автоматами.
— Они шли в ту сторону, что и Сергеев?
— Да.
— Кто видел Сергеева у вас?
— Ковальский. Он у нас вроде как староста, до выборов в сельсовет.
— Кочин, — Тамбовцев встал, — пошли людей за Ковальским. А мы пока к школе подъедем.
У здания школы шофер вновь зажег фары. В их мертвенно-желтом свете кусты, стволы деревьев, трава потеряли свои краски и стали однообразно темными.
Тамбовцев увидел раскрытое окно, подошел к нему, осветил классную комнату фонарем. Потом луч фонаря побежал по траве. Остановился на секунду. Опять побежал.
Тамбовцев шел за лучом, фиксируя каждую мелочь.
Луч фонарика добежал до кустов. И тут Тамбовцев снова увидел тот же след гофрированной подошвы.
— Товарищ капитан, — подошел старшина Гусев, — Ковальского нет.
— Как нет? А кто у него дома?
— Он одинокий. В доме пусто, а вот в конторе…
— Пошли.
Он сразу увидел все. Непогашенную свечу, несобранный наган, опрокинутый стул, окурки на полу.
Вошел Кочин, быстро осмотрел комнату.
— Били они его.
— Да, — Тамбовцев подошел к столу, собрал наган, подкинул его на ладони. — Били и в лес увели. Но ничего, завтра мы с бандой покончим.
— Уже сегодня, — усмехнулся Кочин.
Они вышли на крыльцо. Над леском появилась узкая полоса света. Она увеличивалась с каждой минутой, и предметы стали вполне различимы.
Они погрузили тело Сергеева в машину, накрыли его шинелью. Машина двинулась осторожно. Шофер вел ее аккуратно, словно вез раненого.
…Выстрелы, приглушенные расстоянием, они услышали, подъезжая к заставе.
Навстречу машине бежал дежурный.
— Товарищ начальник! У соседа справа прорыв в сторону границы. Просят подкрепления.
Теперь машину вел сам Тамбовцев. Стрелку спидометра зашкалило у предельной отметки. «Виллис» бросало из стороны в сторону, иногда на колдобине машину подкидывало, и казалось, она вот-вот взлетит. Звуки боя все приближались, и за ревом мотора пограничники точно определяли вид оружия, из которого велась стрельба. Как музыканты определяют голоса инструментов.
Вот тяжело ударил пулемет Горюнова, его поддержали звонкие голоса ППШ. Им ответил басовито и гулко МГ и шипящие очереди автоматов «стен».
Когда Тамбовцев затормозил, бой уже заканчивался, потерял свою цельность, рассыпался на маленькие очаги.
На земле лежали трупы, валялось оружие.
К Тамбовцеву подбежал начальник заставы.
— Прорыв, товарищ капитан. Группа, человек пятнадцать. С того берега их поддержали огнем.
— Ваши потери?
— Один убит, двое раненых.
— У них?
— Шесть человек, одного взяли.
Тамбовцев шел по берегу. Убитые лежали в самых различных позах, на всех были польские мундиры.
Подошел Кочин.
— Поляки.
— Да какие это поляки! — Тамбовцев бросил фуражку. — Поляки на фронте дерутся с немцами, а это бандиты. Фашисты польские.
…На лице у задержанного была кровавая ссадина, мундир порвался, и из-под него выглядывала несвежая белая рубашка.
Он был немолод, лет около сорока, на среднем пальце правой руки намертво засел серебряный перстень с черепом и костями.
— Вы поляк, — сказал Тамбовцев, — а носите эсэсовский перстень.
— Я не поляк, господин капитан.
— А кто же вы?
— Белорус.
— Ваша фамилия и имя.
— Грошевич Олесь Янович.
— Почему вы в польской форме?
— Что со мной будет?
— Это зависит от вас. Если вы скажете правду, то она будет учтена при решении вашей судьбы.
— Судьбы…
Задержанный помолчал.
— Судьбы… — повторил он. — Дайте закурить, капитан.
Тамбовцев протянул ему папиросы и спички.
Грошевич закурил, глядя куда-то поверх головы капитана.
— Слушайте, Грошевич, ну зачем тянуть время? Говорите правду. Вы же прекрасно знаете, что наши органы располагают обширным материалом на всех предателей Родины. Что вы выигрываете? Убежать вам не удастся. Мы доставим вас в город и через неделю, пускай через десять дней, будем знать о вас все.