Страница 61 из 116
— Да ты пойми, он же музыкант. Знаешь, какие должны быть твердые руки? А от вашей работы у него будут не пальцы, а как эти ваши пильники-шпильники…
— Напильники, — снисходительно подсказал Юртаев. — И я думаю, что работа ему не помешает. Вот Олег, например…
— Олег вокалист. У него горло. А тут нужны особые пальцы. Ты только посмотри, какие у него стали руки!
Юртаев посмотрел. Обыкновенные руки. Ничего особенного. Широкая ладонь, длинные пальцы, в силу войдет — здоровый будет кулак. И в плечах парень как следует, и характер самостоятельный, неуступчивый. Ершистый через меру, ну так это мальчишество, да, кроме того, крепко его обидели. Это тоже надо понять.
Еще в первую встречу Юртаев отметил именно твердый Сенин характер, неуступчивость, и ему еще тогда захотелось подружиться с ним. И что Сеня тогда оказался неподатлив на все уговоры и сейчас таит какую-то свою мысль и не спешит ее высказать, тоже нравилось Юртаеву. Все это было то настоящее, что он особенно привык ценить в людях.
— Правильная рука, — похвалил он и спросил у Сени: — А ты сам как думаешь?
— Да! — горячо подхватила Марина. — Мы тут спорим, а ты молчишь. Какие у тебя планы? Где ты будешь жить?
— У меня план такой, — Сеня строго посмотрел на Марину. — Мне свой хлеб зарабатывать надо. А жить буду я еще и сам не знаю где. Работать буду на заводе, с Володькой вместе.
— Вот так! — сказал Юртаев, как бы поставив точку.
Но Марина не соглашалась с ним:
— Нет, не так. Совсем все не так. Сеня, ведь ты же — музыкант! Это тебя Ася твоя так настраивает. Я еще тогда заметила. Ты подумай.
— Все я обдумал. Марина, хочешь секрет скажу?
— Вот еще, секреты какие-то выдумал…
— Ничего я не выдумал. Это на самом деле. Музыкант я средний. Это вы все выдумали, будто я какой-то там… А я — так себе…
— Врешь ты все, врешь. И ты еще пожалеешь…
Она не договорила и выбежала из комнаты. Хлопнула одна дверь, другая — и наступила тишина. Потом Юртаев одобрительно улыбнулся и сказал про Марину:
— Огонь.
— Ветер. — Сеня вздохнул, считая, что все стало ясно и от посторонних разговоров пора перейти к тому делу, ради которого он и пришел сюда.
Но Юртаеву, видно, еще не надоели все эти посторонние разговоры, потому что он сказал:
— Та, твоя девчонка, Ася, — молодец.
Сеня вспыхнул:
— Почему моя?
— Ты за нее держись.
— Брось ты об этом.
— Ты не обижайся. Я сразу отметил: правильная девчонка. А сейчас мы с тобой подзаправимся и на завод двинем. В отдел кадров. Оформляться. У меня еще до смены время есть.
МАТЕРИНСКОЕ СЛОВО
По звонким ступенькам «бандуры» они спустились в коридор и вошли в большую светлую кухню. Старая, обжитая кухня в старом, обжитом доме. Здесь находилось много вещей, вытесненных из других комнат и прибранных по-хозяйски к месту. Поэтому, несмотря на обилие вещей, ненужных в кухонном обиходе, здесь был порядок и даже какая-то домовитая щеголеватость.
Беленькие занавески на окне, за ними две герани в горшках, обернутых газетной бумагой с вырезными зубчиками по краям, бойкие ходики на стене и много посуды на полке и в самодельном шкафчике под стеклом.
Только что кончили топить, и от плиты по всей комнате распространялся теплый дух. Кастрюли на плите и чугунки, вставленные в конфорки, по временам поплевывали из-под крышек на горячую плиту.
Сеня представил себе, как рано утром сюда первой приходит хозяйка дома. Стараясь не очень шуметь, она начинает готовить еду. Дрова приготовлены с вечера, лучина высушена, плита в полном порядке, и поэтому огонь вспыхивает сразу и горячо.
А потом просыпаются мужчины и начинают собираться на работу. Здесь же, в углу, умываются холодной водой из запотевшего крана и здесь же садятся к столу и завтракают неторопливо, как люди, привыкшие вставать всегда в одно время. Торопятся только бездельники и лежебоки. У трудового человека на всю жизнь вырабатывается тот чудесный ритм, без которого не может быть ни труда, ни искусства.
Представив все это, Сеня очень захотел жить в таком доме, вставать до света, отправляться на работу и, проходя по знакомым улицам, в холодноватой темноте, вспоминать о своем теплом, обжитом доме.
Все это он очень живо вообразил, потому что еще нигде не работал и никогда не жил в таком тихом доме, на глухой улице.
— Садись, — сказал Юртаев, ногой пододвигая табуретку к столу.
Он подвинул и вторую табуретку, для себя, но не сел, а подошел к двери, ведущей в комнаты, открыл ее. Все это он делал размашисто, по-домашнему, но, открыв дверь, он как-то сразу притих и очень почтительно сказал:
— Тетя Сима, мне на смену.
Ага, та самая тетя Сима, которая «строгает» за малейший беспорядок в комнате. Серафима Семеновна. Сеня выпрямился на табуретке, подтянулся на тот случай, если и его начнут «строгать», хотя никакой надежды на это у него не было. Ведь он в этом доме чужой человек, случайный. «Строгать!» Эту привилегию еще надо заслужить. Он знал, что в этом доме не было деления на своих и на чужих, совсем по другим признакам здесь принимали людей.
Раздался голос тети Симы:
— Сам налей, щи на плите.
— Да я не один. Семен со мной. Емельянов.
Сказал так, что Сеня радостно подумал: не совсем-то он тут чужой. Оказывается, его тут знают, о нем говорили и, как видно, его ожидали, потому что тетя Сима сказала:
— Долго же он собирался, Семен-то твой.
Голос мягкий, тут все так говорят — скоро, но растягивают окончания слов. Сеня все еще не мог привыкнуть к этой особенности, и ему казалось, что все здесь, и особенно пожилые люди, нарочно так выпевают, растягивая окончания последнего слова, отчего все фразы принимают вопросительный смысл. Как будто тебя все время спрашивают о чем-то. Не успеешь ответить, как уже опять спрашивают.
Там, в комнате, вдруг бурно заплакал ребенок. Сеня вспомнил: «Ах да — Лиза». Юртаев, стоя в дверях, почему-то рассмеялся. Снова голос тети Симы, в котором смешались и досада, и удовлетворение: «Это ты что же, мать моя, и сон-то тебя не берет?» Лиза сразу перестала плакать и тоже что-то произнесла, отчего на кухне, да и во всем доме, сразу стало еще уютнее и теплее.
А тут еще Юртаев предложил:
— Давайте, тетя Сима, я ее подержу.
Он скрылся в комнате, там состоялся короткий разговор, Сеня хотя и не разобрал слов, но понял — говорят о нем, и вот снова вошел Юртаев с Лизой на руках, а за ним Серафима Семеновна. Тетя Сима.
Сеня встал и сказал:
— Здравствуйте.
— Здравствуй, здравствуй, милый, — пропела она. — Да ты сиди, ты передо мной-то не вскакивай.
И в том, как она вошла и как сказала, во всем ее поведении была необъяснимая мягкая властность. Она еще ничем не показала свою хозяйскую волю, но стало понятно: вошла хозяйка дома. Сеня сразу это увидел и понял, почему Юртаев, парень вроде не очень-то покладистый, подчиняется ей. Наверное, и всем хотелось сделать именно так, как ей было надо, и в то же время каждому казалось, что и ему самому именно так надо. Подчиняться ей было просто приятно, потому что она любила людей и умела так им помогать, что они это не сразу понимали. То, что она делала и, главное, как она это делала, исключало благодарность. Никто не благодарит реку, воздух, лес за их бесконечные щедроты, просто без них невозможно жить.
И поэтому, когда она поставила перед Сеней тарелку щей и положила кусок драгоценного хлеба, она это сделала с той щедростью, за которую не надо благодарить словами.
— Матия! — выкрикнула Лиза и засмеялась, показывая первые свои четыре зуба.
— Мать моя, — перевела ее слова Серафима Семеновна, посмеиваясь. — Идем-ка, мать моя, ко мне, дай людям поесть.
Она сняла Лизу с колен Юртаева очень ловко, очень надежно и посадила к себе на колени. Сене показалось, будто она это сделала совсем не бережно. Во всяком случае, никакой восторженной нежности, никакой влюбленности он не заметил. Может быть, она не особенно любит свою дочку? Но, увидев, как удобно и хорошо устроилась Лиза на материнских коленях, как надежно охраняют ее материнские руки, он подумал, что нежность и заключается именно в надежности и прочности.