Страница 30 из 116
— Как вы можете так думать! — Таисия Никитична с ненавистью посмотрела на Волкова, а он стукнул ладонью по столу и, широко разевая свой большой розовый рот, протяжно зевнул. Устал или все ему осточертело. К черту душу! Никого тут этим не прошибешь. Но она все-таки проговорила исключительно для собственного удовлетворения:
— Думала, вернусь, и все будет не так…
— Думали вернуться героем. — И он снова зевнул.
Нет, не прошибешь.
СЛОЖНОЕ ДЕЛО
— Кажется, это здесь…
— Здесь. Сама видишь — больше негде.
Больше, действительно, было негде. Разбитый, растерзанный город. Пыль и пепел, нагретые солнцем, запах гари, стены домов с пустыми провалами окон и обгорелые остовы крыш. Вот и все, что осталось от уютного, зеленого города. И еще сохранилась тюрьма. Но это уже не для уюта.
Придерживая пилотку, Валя посмотрела вверх. Перед ней возвышалась стена, вся избитая пулями и осколками. Многочисленные кирпичные раны краснели на штукатурке. Пробоины покрупнее наскоро заделаны досками и опутаны колючей проволокой. По гребню стены тоже — колючая проволока.
— Подожди. Я сейчас узнаю, — проговорил Шагов, заметив в стене дверь и рядом маленькое окошечко.
Дверь была железная, кованая, такие до революции навешивались на купеческие лабазы и церковные подвалы. Окошечко тоже было закрыто кованой дверцей.
Он опустил чемодан на землю и на него положил белый офицерский полушубок, выглядевший довольно нелепо в этот жаркий весенний день.
Все время, пока он стучал в железную дверцу, потом ждал, когда там отзовутся, долго с кем-то разговаривал, Валя не спускала с него глаз. Ей до сих пор не верилось, что он стал ее мужем. Надолго или нет — еще не окончилась война, и все может случиться.
Нет, совсем она не думала о непрочности семейного счастья в военное время. А если и думала, то мерой прочности был сегодняшний день. Доживем до победы — тогда пойдет другой счет, и для семейного счастья найдется более прочная мера.
В его любви она нисколько не сомневалась и не сомневалась также, что без любви он никогда не смог бы стать ее мужем и отцом их будущего ребенка. Она все еще не решалась сказать ему об этом, боялась, что тогда он обязательно добьется ее немедленной отправки в тыл. Конечно, разлука неизбежна, но только не сегодня, а как-нибудь потом, когда уже ничего невозможно будет скрывать.
Кончилась их партизанская служба, отряд расформировали. Шагову присвоили звание старшего лейтенанта и назначили в часть. В ту же часть попала и Валя. Завтра начинается их новая служба, а сегодня предстоит еще одно дело, совершенно непредвиденное. Когда уже были оформлены все документы, им сообщили о вызове их обоих — Вали и Шагова — к следователю особого отдела Волкову. Они сразу решили, что вызов этот связан с доктором Емельяновой, и прихватили ее вещи, которые Бакшин велел сохранить. Дело, наверное, сложное, потому что Шагов никак не может договориться. Дверца захлопнулась, а он все стоит и ждет. Наконец снова там открыли и что-то сказали Шагову, он козырнул и направился к жене. Наконец-то!
Она уже почти привыкла к своему новому положению, но все еще никак не могла привыкнуть к его новому виду. Бороду он сбрил, надел офицерское обмундирование и сразу помолодел, сделался стройнее и, кажется, даже выше ростом. Конечно, только кажется: Валя, как была чуть выше его плеча, так и осталась. Просто человек понял, что нельзя жить одной святой местью, есть еще и святая жизнь и святая любовь. Понял и выпрямился.
Пока Шагов приближался к ней, Валя сразу поняла, что он чем-то смущен.
— Это там, за углом. Особый отдел. Почему-то сначала вызывают тебя…
Валя встревожилась. Особый отдел, это учреждение военное и вместе с тем никогда не воевавшее, всем внушает трепет.
— Что там тебе сказали?
— Ничего особенного. А ты уж и встрепенулась.
— Не маскируйся, Шагов. Врать ты не научился. А ну-ка, все начистоту! Что там еще сказали?
Вытирая платком вспотевший лоб, он доложил:
— Я, понимаешь, хотел все сам. Чтобы ты и не знала туда дороги.
Валя посмотрела на него немного удивленно и очень благодарно. Она привыкла жить сама по себе, но теперь так нельзя. Теперь появился муж. Заступник. Как можно беспечнее и нежнее она проговорила:
— И что? Пойду и все скажу, что знаю. Делов-то!..
— Иди, конечно. Только если ты долго, я тут все расшибу. Всю эту лавочку. Второй раз я не переживу. Ты знаешь.
После этого, уже не испытывая никакого трепета, Валя вступила под тяжкие своды прохладного и сумрачного коридора. В правой руке чемодан, в левой — полушубок. Тихо, даже шагов не слышно. Впереди идет немолодой и на вид нелюдимый солдат-разводящий с устрашающими желтыми усищами. Идет и отчужденно молчит. Он остановился у одной двери. Постучал. Послышался голос, приглушенный толстой дверью. Слов Валя не разобрала. Разводящий распахнул дверь.
— Входите.
Она переступила порог кабинета. За столом лейтенант. Бледный, еще молоденький, но серьезный, большеротый. Внимательный, усталый взгляд сквозь очень толстые стекла очков. Похож на прилежного студента-отличника, променявшего все радости студенческой жизни на академическую преуспеваемость. Таких обязательно называют «очкариками» и «головастиками», но уважают и особенно перед сессиями. Несмотря на гнетущую служебную обстановку, Вале очень хотелось крикнуть: «Привет, головастик!». Но она сдержалась и, поставив чемодан на пол, козырнула. А он рассматривал ее сквозь свои толстые окуляры и при этом жевал большими бескровными губами. Что-то, наверное, очень кислое — такое у него было выражение лица.
— Ну, что у вас, сержант?
— Принесла вещи доктора Емельяновой.
— Какие вещи?
Будто он не видит, что она принесла.
— Вот, чемодан. Что в нем, не знаю. И вот полушубок.
— Хорошо. Положите в тот угол. Еще что?
— Все.
Он еще пожевал, теперь уже не глядя на нее, кивнул на стул.
— Садитесь. Как у вас оказались вещи Емельяновой?
— Мне приказал командир отряда сохранить их.
— Зачем?
— Не знаю. Он только и сказал: «Еще пригодятся».
— Кому пригодятся?
— Этого он не сказал.
— А он не думал, что она вернется?
— Я не знаю, что он думал. Но он никогда ничего не говорил так просто. Что-нибудь у него было на уме.
— Да… — следователь снова задумался. — Вспомните, не говорил ли он про задание какое-нибудь особое, секретное?
— Если это секретное, то зачем он будет говорить?
Проглотил то, что жевал. Гадость, наверное, порядочная, потому что он сморщился и сухо проговорил:
— Мне ваши рассуждения не нужны! Отвечайте на вопросы.
— Слушаюсь, — вызывающе отозвалась Валя.
— Я спрашиваю, а вы-то сами что думали? Какие разговоры были среди партизан?
— Всякое думали. Трудно было поверить, что такой человек может изменить Родине.
— Какой человек?
— Доктор Емельянова.
— Вы так хорошо ее знаете?
— Жили вместе в одной землянке. Почта три месяца.
— Не очень много.
Но Валю не так-то просто было сбить с толку. Взглянув прямо в сверкающие стекла его очков, она сказала:
— Для обычной жизни, может быть. А в отряде — это совсем немало. Мне показалось, что мы прожили целый год.
Он тут же привязался к ее одному только неосторожному слову:
— Показалось? Вы — радистка, ничего вам не должно казаться. Все должно быть точно. Может быть, вам всем показалось, что ваша рация вышла из строя? Я имею в виду Бакшина и вас лично.
Снова она взглянула в его стекла, но теперь уже с удивлением: все ему известно. Такой случай был еще осенью. Но какое это имеет отношение к делу? Но скоро она сообразила, чего он добивается: ему надо установить, верно ли, что Бакшин, не имея связи со штабом, тем самым получил право действовать самостоятельно. Именно в то самое время, присвоив себе такое право, он и послал Таисию Никитичну к немцам. То, что она сама не перебежала, а ее послал командир отряда — в этом теперь Валя нисколько не сомневалась. Она так и заявила Волкову, добавив, что ее муж тоже уверен в этом.