Страница 40 из 63
43
О следах пастельных карандашей, которые она все чаще замечала на его рубашке, он мог и не рассказывать. По тому, насколько они приумножались, можно было догадаться обо всем. Подтверждение она нашла весной 1932 года, когда, не выдержав, решила посмотреть на свою соперницу вблизи. (Возможно, она тайно надеялась, что не встретит ее, что та, другая, девушка просто не существует, что она выдумана, что на самом деле он просто постоянно себе ее воображает.) Зная день и час, назначенный для передачи нового письма, дочь книготорговца Гаврилы Димитриевича чуть не столкнулась с Натали Увиль на улице Князя Михаила у входа в Французско-сербскую библиотеку. Мадемуазель в сопровождении полной дамы как раз выходила оттуда в прекрасном настроении, крепко сжимая в руках какой-то роман, в котором, конечно же, было спрятано обращение к ней таинственного любовника. Наталии Димитриевич хватило одного мгновения, чтобы заметить на верхней пуговице ее платья крошечную точку фиолетовых чернил, тех самых чернил, которыми он всегда выводил буквы, тех самых чернил, которыми всегда были испачканы подушечки большого и указательного пальцев его правой руки.
— Мадемуазель, s'il vous plait, не желаете ли войти? — обратился к ней смотритель библиотеки, симпатичный человечек в пенсне на кончике носа, который только что проводил двух француженок и теперь придерживал открытую дверь для Наталии, любезно приглашая ее внутрь.
— Нет-нет, благодарю, как-нибудь в другой раз... — обернулась к нему девушка и устремилась по улице Князя Михаила вслед за иностранками.
Она стыдилась своего поступка, но тем не менее продолжала идти за ними на расстоянии всего нескольких шагов. Та из них, что была старше и гораздо крупнее, постоянно о чем-то болтала, уродуя свой звучный язык надменными гримасами, поминутно останавливаясь перед витринами модных магазинов главной столичной улицы только для того, чтобы вынести короткий и недвусмысленный приговор:
— Посмотрите только на эти так называемые отрезы!
— А эти модели?!
— Это настолько... это passe!
Подопечная ее не слушала, и хотя она шла рядом с мадам Дидье, но на самом деле спешила вслед за своими мыслями, с нетерпением ожидая того момента, когда сможет остаться одна в доме, который они снимали на Сеняке, и развернуть письмо, где уже ждет ее Анастас Браница. Да, дело обстоит именно так, с болью заключила Наталия Димитриевич, пока они неторопливо двигались в сторону улицы Теразие...
Центральное белградское плато, которое представляла собой эта улица, было заполнено праздными гуляющими, пронзительными гудками автомобилей, треньканьем трамваев, гамом детей вокруг падающей воды фонтана Князя Милоша, выкриками продавцов свежих бубликов, сладких пирожков и лотерейных билетов «Государственного общества по проведению лотерей»...
— Покупайте лотерейные билеты! Каждый билет — это надежда на успех до дня розыгрыша!
Мы с ней примерно одного возраста. У нас одно имя. Совершенно по-женски она сравнивала ее и свою красоту. Однако красота сама по себе не существует, она зависит от того, кто и как ее воспринимает...
На улице было тесно от перешептываний и шушуканья по поводу шляпы с гигантскими страусовыми перьями, принадлежащей любовнице пожилого председателя Кассационного суда, которая только что с шиком прокатила в коляске, от звяканья мелочи, подаваемой нищим, от несмолкавшего гомона торгующих и торгующихся оптовиков и торговцев из провинции...
— Значит, договорились, по четыре дуката за тюк хлопка, включая доставку. Такое дело следует отметить. Может, пропустим по рюмочке возле «Москвы»?
Даже будь они близнецами, это не помогло бы. Анастас Браница смотрел только на Натали Увиль, хотя на самом деле никогда не видел ее. Наталию Димитриевич же он просто не замечал, хотя ежедневно мог отражаться в ее глазах...
Улица была заполнена нетерпеливыми пощелкиваниями пальцами, доносившимися с террасы гостиницы «Москва», которыми подзывали прилизанных официантов в черных жилетках и длинных белых фартуках, тостами за только что заключенные сделки, произносившимися с поднятыми бокалами, в которых кипела смесь свежей содовой и холодной малиновой настойки из стоявших на подносе бутылок, постукиванием домино о мраморные столики...
— Вы видели сейчас эту бесстыжую в страусовых перьях? Какая наглость! Потаскуха! И не стесняется показываться перед порядочными людьми!
Они удалялись в сторону Старого дворца. Тут ничего не поделаешь, подумала она и скользнула вниз от Теразие к недостроенному зданию Скупщины...
Да и что можно было поделать! Только оставить все так, как есть, помогать ему с источниками и литературой, поддерживать его намерения, читать первые варианты писем и стараться справиться со своей неразделенной любовью. Или же от всего отказаться, укрыться в своей девичьей комнате в большой родительской квартире на улице Пальмотича, продолжать брать уроки оперного пения и не появляться в «Пеликане», или попросить его ходить за книгами к Геце Кону или к Цвияновичу, безразлично куда, только бы с ним больше не встречаться. Других вариантов не было.
— Я буду и дальше любить его... — вот что осталось на поверхности, когда все улеглось.
— Я буду и дальше любить его, — вырвалось у нее в ту пятницу 1932 года.
— Я буду и дальше любить его! — повторила она вечером себе в подушку громко, торжественным тоном, будто клялась самой себе навечно и во веки веков.
На следующее утро она сообщила отцу и матери, что больше не хочет ходить на занятия в класс госпожи Ростовцевой. Они были разочарованы, но переубеждать свою дочь не стали, согласившись с ее желанием в дальнейшем посвятить себя работе в книжном магазине. Говорят, что преподавательница, старуха Ростовцева, узнав, что талантливая ученица покинула ее, вздохнула:
Eto tak... Dve l'ubovi vmeste nikak ni mogut...
44
Круг за кругом вращались тонкие, а за ними тяжело тащились и толстые стрелки личных и городских часов. Раскачивались маятники в домах и в витринах часовых и ювелирных магазинов: лево-право, право-лево, лево-право... По прошествии каждой четверти, половины или целого часа над башнями взлетали перепуганные воробьи и сонные голуби. Хронометрируя продолжительность подъема на самый верх Авалы, велосипедисты готовились к горным этапам Большой гонки через Королевство Югославию. «Народный атлет» Вейсилович по прозвищу «Стальные мускулы», известный как большой оригинал, сдержал обещание и побил собственный и одновременно общебалканский рекорд, простояв на руках на пятьдесят две минуты дольше, чем в прошлом году. На первом пути Центрального железнодорожного вокзала расписание корректировалось в соответствии с постоянным преждевременным прибытием «Восточного экспресса» из Парижа и его же постоянным опозданием из Стамбула. Удары гонга, доносившиеся из немногочисленных радиоприемников компании «Телефункен», знаменовали собой полдень. Безукоризненно скользил хронометр Центральной палаты мер и драгоценностей при Министерстве торговли и промышленности, он был изготовлен по системе английского механика Шорта и имел максимальную погрешность в плюс-минус одну секунду за целый год. Соревновались друг с другом в точности шесть астрономических часов Клеменса Рифлера, доставленные недавно из Германии и защищенные от любых изменений давления, температуры и влажности воздуха стеклянными колпаками в специальной часовой камере, расположенной на глубине десять метров ниже фундамента нового здания Обсерватории. Над Белградом вращались времена года. Зубчатый край лета Господнего цеплялся за выемку в начале следующего за ним и запускал его в ход без малейшей остановки... Одним только карманным часам Анастаса Браницы, следовавшим за его страстной любовью, некогда было следить за изменениями внешнего течения времени. Но в той же мере, в какой они стояли, совершенно не двигаясь с внешней стороны жизни, по другую ее сторону они тикали, концентрируя в минутах целые недели.