Страница 16 из 51
Сделала все, как она хотела. Написала заявление, пошла к редактору. Он удивился. Сказал – потерпи три дня, найдем место в другом отделе. Не нашел. Сказал, ты – хорошая журналистка, без работы не останешься. Осталась. Начала поиски по наводке подруги.
Иду по Тверской. Чужие, равнодушные лица. У всех есть свое дело. У меня – нет. Все – мимо меня.
Пришла. Экономический еженедельник. Шестнадцать полос черно-белого текста. После первого абзаца начинаешь зевать.
Редакция в министерстве. Два восьмиэтажных здания, постройки тридцатых годов, соединяются узким переходом. Идешь по зигзагообразному коридору, как по лабиринту. Стены обиты ярко-желтым ДВП. В тон дырявый линолеум, безнадежно прикрытый грязными ковровыми дорожками. Все сотрудники – на одно лицо. Мужчины, лет под шестьдесят, ходят животами вперед. За спиной болтаются руки с папками. Мятые брюки, съехавший на бок галстук, разлетающийся на животе пиджак.
Женщины – как в униформе: юбочки ниже колен, блузки с оборками и вытянувшиеся на локтях трикотажные кофты. На головах – сооружение из выцветшего шиньона. Заколки в виде черного бантика. Щедро, но безуспешно наложенный макияж. Уставшие глаза, вытянутые авоськами руки, согнутые в коленях ноги в туфлях на каблуках. На всем печать прошлого.
С трудом нахожу редакцию. На двери – ни номера, ни таблички. Одна комната, квадратов восемнадцать. Шесть столов, восемь компьютеров, десять человек.
Редактор, Игорь Сергеевич, на вид лет сорок, не больше, нехотя повернулся в мою сторону. Руки остались на клавиатуре. Первый вопрос пришлось повторить. Говорил так, будто во рту торчал кляп. Поняла только главное: «Работайте». Потом он высвободил из-за стола свой живот, оперся руками на колени и начал подергивать ногами в домашних тапочках. Это означало, что беседа закончилась.
Начала знакомиться с коллективом. Все, как на подбор – не из моего мира.
Миша, верстальщик, заикается на каждом слове. Свою ущербность компенсирует административными функциями. Каждый час придумывает новые правила, за нарушение которых следует наказание в виде лишения места на полосе.
Наталья, обозреватель, специалист по конфликтным ситуациям. Ее грубый, агрессивный юмор больше смахивает на хамство. По ее мнению должно быть смешно, что журналист Коля – дышит в пуп секретарше Маше, а обозреватель Володя – сгибается вдвое, чтобы услышать Мишу. Ее экстравагантность подчеркивалась небрежной экипировкой: грязные, мятые, цвета мокрого асфальта джинсы, съехавшая с плеч кофта, растоптанные кроссовки с разными шнурками. Изящный стиль подчеркивали растрепанные волосы, накрашенные ярко-красной помадой губы и тщательно подведенные черным глаза. Говорила она, помогая себе всем телом: изгибалась, складывалась пополам, дергала ногами, раскидывала в стороны руки.
Володя козырял неприкрытым цинизмом, толстушка Таня постоянно уплетала булочки, выпускающий редактор Сережа признавался пять раз на дню в любви своей жене, а секретарь Маша жаловалась на погоду. Корректоры – два студента – работали молча, поэтому, кого из них зовут Саша, а кого – Алеша, было непонятно. Когда редактор уходил, Маша включала на полную мощность музыку, и все начинали пританцовывать. Все вместе они напоминали секту, входить в которую мне не хотелось. Хотелось повернуться спиной и хлопнуть на прощание дверью.
Взяла тему, ушла домой. Не пишется. Встаю – курю – сажусь. Сажусь – встаю – курю. Ни одной мысли по теме. Не по теме – одна: надо менять профессию. Не могу придумать – на какую. Чтобы была однообразная работа. От звонка до звонка. Чтобы не оставаться в редакции, в теме, в беседе, на планерке. Надоело до отчаяния. Не хочу писать статьи. Хочу рассказы. Не хочу знать, почему упали акции. Почему Богучанская ГЭС переходит в частные руки. Почему снижение НДС отрицательно повлияет на деятельность предприятий. Хочу знать другое. Почему люди завидуют друг другу. Почему опасно быть первой. Почему моя начальница съела меня после того, как узнала, что наш общий коллега предложил мне руку и сердце. Я же все равно не вышла за него замуж.
Слезы мешали вникать в тему. Кое-как ушла в творческий поиск. Результатом была довольна: метафоры и легкая ирония расцветили даже промышленную тему.
Но редактору не понравилось. Сказал, в серьезной газете нельзя допускать вольностей с языком. Настроение резко упало. Хотела сказать, ухожу. Не сказала. Он сказал – внедришься, уверен. В тебе есть потенциал. Он не знает, что я не хочу его тратить на экономический еженедельник.
Снег валил крупными хлопьями. Лез в лицо и за воротник. Ноги лениво месили жижу из снега и грязи. В тусклом свете фонарей все лица прохожих казались озлобленными. Машины норовили кого-нибудь сбить. Зеленый свет светофора никак не зажигался. Высотки казались выше, чем раньше. Никому до меня не было дела. Пошла на творческий вечер когда-то известного барда Иваницкого. Там должен быть мой будущий издатель, который обещал вывести меня в люди и познакомить с яркими представителями современной литературы. С самым ярким я уже знакома. С ним. Так и сказал: «Тебе повезло, что попала к гениальному писателю». Свою гениальность он подчеркивал во всем. С двух сторон обложки его журнала – собственный портрет крупным планом. На каждой странице надписи: писатель Топорков беседует с Золотухиным, писатель Топорков читает газету «Слово», писатель Топорков рецензирует книгу стихов Цветковой, писатель Топорков у себя на даче. Других фотографий не было. Зато было множество рассказов безнадежно ограниченных литераторов. В том числе и его. Запнулась на первой же странице. Хотелось взять в руки карандаш и править.
Издатель представил меня подающему надежды прозаику Старцеву По всему видно, надежды он подавал уже лет пятьдесят. Наверное потому, что считал, будто роман доходит до нужной кондиции сам. Как виноградное вино. Поэтому свой опус он закрывал в ящик и не подходил к нему пять лет. Через пять лет дописывал очередную главу. И опять закрывал в ящик. Открывал еще через пять лет. Есть надежда, что до конца дописать не успеет. Его потомки скажут только спасибо. В том числе и я.
В зале ЦДЛ, рассчитанном на 600 мест, заняты были меньше сотни. Одно кресло выделялось особенно – в нем сидел Лимонов. Издатель говорит:
– Я с ним знаком еще с 70-го года.
Но Лимонов свое знакомство с Топорковым ничем не выдал. Тогда Топорков предпринял еще одну попытку для подтверждения своей популярности.
– С Иваницким я знаком с 60-го года.
Но Иваницкий свое знакомство с издателем тоже ничем не выдал.
Иваницкий пел про ястреба в высоте. Про курортный роман. Про годы мудрости. И просто про деревья. Он не понимал, что его ястреб давно разбился, курортный роман закончился, а деревья облетели. Мне стало его жаль.
В антракте встретилась с неизвестным писателем Владимиром Прошкиным. Его книга произвела на меня такое же впечатление, как «Парфюмер» Зюскинда. Смешанное чувство восторга и ужаса. Я ему так и сказала. Он удивился. Закрылся от меня рукой. Отодвинулся. Внимал молча. Талантливые люди никогда не говорят. Они пишут. И не считают себя талантливыми. А зря. Если бы им такую напористость, как у неталантливых, неталантливые не мешали бы талантливым. А пока все наоборот.
Ночью приснился сон. Стою у огромного книжного стеллажа, высотой с пятиэтажный дом. Первые этажи заставлены книгами Топоркова и Старцева. Все в одинаковых обложках и под одним названием. На самом верху едва видно две других книжки – Прошкина и моя. Под названием «Обнаженные чувства». Во сне мне дотянуться до них не удалось.
Утром меня ждала статья про алюминиевый рынок. Первая мысль – будь он проклят. Но за рынок платили деньги. А за рассказы – нет. Поэтому проклятие сняла. Нехотя. Результат моего упорного труда редактор принял без особого энтузиазма. С поникшим видом поплелась в столовую.
Это был удивительный пищеблок. Здесь никогда не пахло мясом или рыбой. Пахло водой с марганцовкой. Говорят, такого запаха нет. А здесь есть. Аромат пустоты. В меню – салат из свеклы с каплей сметаны, поджарка из говядины с кислой подливкой, молочный суп на воде и тому подобное. Ровный ряд столов с железными ножками, клеенка в клеточку, салфетки, порезанные на 16 частей, алюминиевые вилки и ложки, поварихи в грязных халатах. Все, как пионерском лагере конца 70-х годов. На время обеденного перерыва можно побывать в прошлом. Поэтому задерживаться там особого желания нет. Я ела котлету по-киевски, когда услышала: