Страница 32 из 79
Отказываться было неудобно, да и поесть не худо. Поэтому я отдался на волю стихии и, положив себе минут двадцать на ужин, придвинул поближе бутылку пепси и глубокую миску с бутербродами. За столом тем временем шел обычный треп: юбиляра традиционно допрашивали с пристрастием, как его в действительности зовут. Это был редакционный ритуал. Дело в том, что Стасу никто не верил, будто Боровицкий – его подлинная фамилия, уж больно московской она была! Газетка «Честь и порядок», помню, одно время особенно много упражнялась в раскрытии настоящей фамилии Стаса. Самой многоступенчатой была, кажется, такая – Альперович-Каценеленбоген. В действительности Боровицкий был настоящим Боровицким и жил рядом с метро «Боровицкая», хотя, когда его особенно допекали насчет фамилии, Стас грозился и вправду ее поменять…
Съев пару бутербродов, я осмотрелся и обнаружил, что соседствую с двумя криминальными репортерами «Листка», Гариком Сафроновым и Женей Кулебякиным. Пользуясь тем, что празднование началось недавно и ребята еще не успели толком разогреться, я осторожно расспросил их про Парк культуры. Выяснилось, что вечерами там относительно спокойно, рэкетиры не балуют, а если кто и наезжает туда – то разве что парни из Управления Охраны, да и те нерегулярно. Про обстановку в тамошней бильярдной ни Гарик, ни Женечка, впрочем, толком не знали. Ибо репортеров, тем более из «Листка», там не жаловали.
Минут через десять я тихонько допил свое пепси и незаметно – по крайней мере я на это надеялся – вылез из-за стола. Общение с Гариком и Женей окончательно убедило меня в необходимости совершения еще одного дела. Я залез в свой «рафик» и вытащил из бардачка мой туристический набор – пегий парик и очки в черепаховой оправе. Эти два простеньких предмета из набора для школьного драмкружка всегда служили мне на удивление эффективно. В таком обличье ведущего популярной телепрограммы «Лицом к лицу» узнать было крайне затруднительно. В нужных местах я никогда не упускал случая попользоваться своей известностью, но иногда лучше выглядеть понезаметнее.
Похоже, сейчас предстоял именно такой случай.
Я поставил свой «рафик» у ворот парка и до бильярдной дошел пешком, бдительно оглядываясь по сторонам. Но в парке было действительно спокойно. Лишь на подступах к бильярдной меня ожидала пестрая толпа желающих насладиться прелестями нехитрой игры в шарики на зеленом поле. Пробиваться через толпу и штурмовать двери с боем нечего было и думать – тем более что вход в бильярдную подпирали рослые ребятишки из парковой секьюрити, с дубинками на поясах и коробочками уоки-токи в руках. Отступать или тем более отстаивать очередь было глупо, да и обидно: Полковников я или кто? Следовало действовать хитростью.
Я обогнул толпу, а затем, лениво раздвигая плечами крайних, приблизился к ближайшему из двух секьюрити. Тот даже внимания обращать не стал на длинноволосого очкарика, пока я не ткнул его пальчиком.
– Чего тебе? В очередь, в очередь… – процедил мальчишечка с дубинкой и с уоки-токи, отмахиваясь от меня как от мухи.
Тут я сделал некий малозаметный жест левой рукой.
Этот жест я подсмотрел у охранцев, а потом долго тренировался перед зеркалом. Следовало чуть потянуть себя за левый лацкан с таким видом, будто ты вот-вот отвернешь его и покажешь спрятанный значок. Никаких таких значков у Управления Охраны не существовало – это просто был их негласный способ общения с мелкими частными охранниками. Означал этот хитрый жест примерно следующее: не шуми, дядя пришел. Наверняка любой из штатных работников Охраны без труда выявил бы во мне самозванца. Охотно допускаю, что в жесте, скопированном мной, был недостаток наглого хозяйского шарма. Но для посторонних приемчик делал свое дело. Секьюрити мог заартачиться в единственном случае. Если бы эту территорию контролировали не охранцы, а, например, соколы.
К счастью, информация из стен «Московского листка» оказалась точной.
Мальчик с дубинкой захлопал глазами, потом молодцевато подобрался, едва ли не щелкнул каблуками и распахнул передо мной дверь. Толпа вокруг глядела на меня с завистью и ненавистью. Будь я настоящим охранцем, я бы попенял мальчику за излишнее усердие, благодаря которому меня легко могли бы раскусить окружающие. Но я всего лишь настоящий Аркаша Полковников, и мне все равно, что обо мне подумают оставшиеся за порогом бильярдисты.
В бильярдной было накурено, но довольно уютно для такого злачного места. Горели лампы под расписными абажурами, возле столиков деловито кучковались игроки и болельщики. Те, кому не повезло, заливали горе в соседнем зале, где баночное пиво продавали по традиции на квотер-другой дешевле, чем по всей Москве. Когда в позапрошлом году я последний раз заходил сюда, женщин явно было больше. Теперь же игроки предпочитали ходить сюда без подружек: видимо, репутация приличного заведения, куда не стыдно пригласить даму, здешней бильярдной была уже потеряна.
Может, оно и к лучшему. Тот еще был гадючник – это я понял еще в свой предыдущий визит, когда толстощекий маркер ограбил меня на два десятка честно заработанных баксов.
Я сунул швейцару десять входных штук и неторопливо двинулся к ближайшему столу, где колдовал старикан со сморщенным лицом и с крепкими мускулистыми руками мастера кия и шариков. Минут через пять, когда очередной проигравший разочарованно, отвалился от стола и исчез в пивной комнате, настала моя очередь брать в руки кий.
Игрок я средненький, хотя и азартный. Таких маркеры очень любят, и я не стал разочаровывать рукастого старикана, проиграв ему пару партий, а одну, сильно напрягшись, выиграл. Сальдо было в пользу маркера, но он наконец-то посмотрел на меня с уважением.
Теперь самое время пить пиво.
– Угощаю! – заявил я, по-купечески размахивая бумажником. – Ты классно играешь, батя.
Я знал, что правила бильярдной запрещают маркеру лакомиться пивом, да еще на рабочем месте, да еще и по приглашению клиентов. Однако внешние данные морщинистого бати подсказывали мне, что старикан плюет на запреты.
Так оно и оказалось. Батя для приличия помялся, потом не выдержал, сунул свой кий в пирамиду у стены и последовал за мной в пивной зал. Теперь следовало аккуратно обронить рисунок. Это было довольно просто. Расплачиваясь за свое и за стариковское пиво, я чуть больше, чем следовало, приоткрыл кармашек с долларами, придерживая пальцами купюры. По законам аэродинамики копия рисунка спланировала на стойку, прямо перед глазами моего соратника по пиву. Старик машинально подхватил бумажку и так и впился в нее глазами.
– Это откуда у тебя? – удивленно спросил он, даже отставив в сторону заветную баночку. Узнал старикан, узнал! Очень хорошо.
– Это из моей домашней коллекции, – сообщил я важно. – Испанский художник Франсиско Гойя, слыхал про такого? Офорт из цикла «Капричос».
Старик не выпускал картинки из рук, хмыкая себе под нос.
– А что, испанец этот ходил к нам сюда играть, что ли? – поинтересовался он. – Вроде не было тут испанца. Янки вот захаживали, бундесы иногда забредают, но испанца точно не было.
– Художник Франсиско Гойя скончался в прошлом веке, – произнес я надменно. – И потому, батя, посещать это заведение никак не имел возможности.
Тут старикан радостно заржал. Так неожиданно громко, что я чуть не выронил свое пиво.
– Вот черт! – радостно заявил он. – А морда эта будто с нашего Ваньки срисована. Ну просто один к одному.
– Какого еще Ваньки? – спросил я с оскорбленным видом, забирая у бати рисунок и засовывая его обратно в бумажник.
– Да нашего же Ваньки Мосина! – пояснил старик и вознаградил себя за открытие хорошим глотком пива. – Совпадение от и до. Особенно щеки. Ну, испанец, ну дает! Помер в прошлом веке, а Ваньку так похоже нарисовал.
Я по-прежнему изображал оскорбленное достоинство ценителя живописи, которому только что сообщили, будто Мона Лиза – никакая не Джоконда, а просто Лизка с Савеловского вокзала.
– А ну-ка, веди меня к своему Мосину, – сказал я сердито и взял старика за рукав. – Желаю лично убедиться, что врешь…