Страница 17 из 21
18.
Мутабор.
Волшебное слово из сказки Гауфа. В переводе с латинского языка означает:изменюсь. Понюхаешь чудо-порошок, произнесешь “мутабор!” – и превратишься в любое животное и будешь понимать язык зверей. Однако есть условие: в период действия порошка нельзя смеяться, иначе волшебное слово забудется, и ты до конца своих дней останешься тем, в кого превратился. Пауком, рыбой, там, или вороном. Типа как Кастанеда.
А смеяться очень хочется. После чудо-порошка.
В узле на шнурках я отчетливо видел символ бесконечности. Я развязал узел и сделал бесконечность – конечной. Концы бесконечности были сыроватые, в дорожной соли.
Я понял, что помочь мне теперь может только Мутабор.
Это один мой хороший знакомый. Если можно так сказать о человеке, то Мутабор – прирожденный наркоман. Ну, то есть бывают прирожденные музыканты, художники, писатели. А он – такой наркоман. Мутабора не назовешь ширялой или барыгой. Он возводит свое увлечение, свой порок в ранг искусства. В ирреальном мире ориентируется лучше, чем в реальном. Он круче якутских шаманов. Я пою ему оду!
Он никого не агитирует быть наркоманом, но, когда ты просишь, делится дарами природы и химии. Если же Мутабор зрит в тебе союзника – он даже не прочь поделиться ими бесплатно. Безвозмездно. Даром.
Но Мутабор никогда не предложит даров тому, кто просто стремится к Серым Воротам удовольствия. Вавилон – его заклятый противник.
Мы были союзники. Я отправился в гости. Предварительно позвонив и договорившись о встрече. Дело в том, что ирреальный мир ясен далеко не всем окружающим. Часто они враждебно настроены. К Мутабору не попадешь без предварительной записи.
– Привет, – говоришь ты в трубку.
– Здравствуй, брат.
– Мне нужен корм для рыб.
– Сколько корма для рыб тебе нужно, брат?
– Мои питомцы очень голодны.
– Приходи, – чуть помолчав, отвечает Мутабор. – Я помогу тебе.
Я пришел за помощью. Кстати, он действительно торгует кормом для рыб…
Обитая дерматином дверь открылась.
Я увидел Мутабора и улыбнулся. Как давно я не улыбался! Но, глядя на моего союзника, нельзя не улыбаться. Я видел перед собой настоящего африканца баскетбольного роста, с шикарными дредами, в драном халате и резиновых шлепанцах. Под мышкой он держал небольшой тамтам. Глаза его были мечтательны. Мутабор вот уже восемь лет жил в России и якобы учился на врача. Он говорил по-русски почти без акцента.
– Джа даст нам все! – сказал я.
Мутабор покачал головой
– Отряхни пыль вавилона, брат. От тебя идут нехорошие вибрации.
Я отряхнул снег с ботинок и плаща.
– Пройди.
Я шагнул в прихожую. Ноздри защекотал знакомый запах. Из комнаты раздавались музыка Боба Марли и позитивные голоса. Мне стало уютно. Но Мутабор по-прежнему хмурился. Отложил тамтам и уставился на меня.
– Я слишком рано?
Мутабор наклонил голову.
– Нет. Ты вовремя. Только я должен сказать тебе две вещи, которые ясно вижу.
– Говори.
– Первая. Если ты останешься сегодня, вот сейчас, здесь – тебя ждет испытание.
– Я не бегу от испытаний, – солгал я.
– Вторая. Вибрации от тебя все же нехорошие.
– Что это значит?
– Ты хочешь получить лекарство от всех бед, – спокойно констатировал Мутабор. – И не спорь. За этим ты пришел. Ты знаешь, куда ведет подобное желание?
– Куда?
– В Черные Ворота.
– И?
– Дорога налево, ведущая в никуда.
– Это плохо, – согласился я.
– В Сайон ведут лишь Белые Ворота. Тебе необходима опора. Обрати взор к небу.
– Я постараюсь.
Мутабор вздохнул.
– Ладно. Пошли на кухню. Я недоволен твоим состоянием, но попытаюсь помочь.
В комнате на полу лежали какие-то люди. Рядом стоял кальян. Я переступил через людей. Прислушался к музыке и словам, льющимся из динамиков: Iron, Lion, Zion.
– Не обращай внимания. Следуй за мной.
На кухне Мутабора было чисто и светло. На столе, покрытом клетчатой клеенкой, стояла жестяная баночка, на боку которой крупными буквами было написано: “Государственный трест. ЧАЕУПРАВЛЕНИЕ. Фабрика „Большевичка“”. И нарисованы скрещенные серп и молот. Внутри лежали камни гашиша. Также на столе были резная деревянная трубочка, разделочная доска и нож.
– Садись.
Я сел на диванчик в углу. Мутабор заварил мне зеленого чая.
– Выпей этого чаю. Это особый сбор.
С каждым глотком чая во мне увеличивался процент умиротворения. Проблемы отступали, и я повернулся к окну, чтобы обратить взор к небу. Небо было невеселое.
Пока я пил, Мутабор стругал плюшки.
Лезвие ножа размеренно стукалось о доску.
Потом мы дунули. Я закашлялся, потому что совсем отвык дуть. Мутабор похлопал меня по плечу. Я выпил еще чая, чтобы смыть неприятный привкус.
– Как ты?
– Ничего…
Тогда Мутабор включил телевизор. Канал “Культура”. Там показывали фильм с Чарли Чаплином. Как Чарли работал на заводе и сидел в тюрьме, где принял кокаин за соль. Я хохотал до усеру, аж слезы на глазах выступили. Не сразу и заметил, что сижу в кухне совершенно один. Музыка в комнате уже не играет; люди сгинули в неизвестности. Выключил телевизор, перестал ржать. Закрыл глаза.
А когда открыл – передо мной снова был Мутабор. Он стучал в свой тамтам.
Я растворялся в ритме.
– Тебя ждет испытание, – повторил мой союзник, неожиданно оборвав медитацию. – Приготовься. Очень скоро.
– Я не бегу от испытаний.
Раздался звонок в дверь.
– Это оно? – спросил я.
– Да, – ответил Мутабор и пошел открывать.
Через минуту на кухне оказался Курт. Он выглядел немногим лучше меня.
– Ну, привет, – сказал он.
– Привет.
– Не надоело?
– Надоело.
– Я приготовлю для вас порошок из добрых грибов, – сказал Мутабор. – Я чувствую, вам о многом нужно переговорить.
19.
– …А я напоминаю нашим уважаемым радиослушателям, что тема сегодняшней беседы – супружеская неверность! – говорила приятным, чуть хрипловатым голосом девушка. – Звоните в студию и пишите на наш сайт… а прямо сейчас…
Видимо, неправильно починил кровать. Она рухнула подо мной, и я вновь спал на матраце. Причем я совсем не тяжелый. Даже скорее легкий. Как гагачий пух.
А еще нечаянно разбил зеркало. То самое, которое держалось на четырех гвоздях. Сидел целый час на полу и аккуратно перебирал осколки. Мир разлетелся на множество кусочков с острыми краями. Если верить примете – семь лет не будет счастья.
Я лежал на матраце и слушал радио. Груша перегоревшей лампочки напоминала о бельме. Беловатое пятно – помутнение роговицы. Потолок расчертили трещины, похожие на извилистые русла великих, но безымянных рек с контурной карты России. Было четыре часа дня. Город захлебывался в солнечном свете. Свет грел мне пятки и показывал, как плохо я помыл окна. Я встал, открыл окно и выглянул наружу. Радио пропало. Наушники барахлят. Пошевелил провод, и звук восстановился.
– Один мой друг, он стоил двух…
Нажал кнопочку на плейере и выбрал станцию с англоязычными песнями.
Там крутили Боба Дилана. Достучаться до небес.
Я поежился. Свежо на улице.
В витринах бутика стояли черные и белые манекены. Лысые, безглазые, безносые, и ртов тоже не было. Зато нарядно одетые. Это, наверное, специально так сделано, чтобы покупатели узнавали себя… Подсознательная метафора. Странно, но живым выглядело в апрельском свете притулившееся к бутику древнее здание. Светло-коричневая во вмятинах стена, облупившаяся краска, ржавые карнизы, остроугольные крышечки дымоходов и кривой водосток. А – живое…
В последние три дня мне было не до Алисы. Не до правильности или неправильности. Гордость моя была уязвлена пренебрежительным “не оправдывайся!”, хотелось что-то доказать, но сил на это не осталось. Сил вообще не осталось.
Позавчера умер Эдуард Семенович.