Страница 92 из 93
В третьей линии войск стояли отряды отборных мастеров - тех, что способны вырубить дорогу в лесах и скалах, снести холм и выкопать ров, выстроить мост или подготовить переправу из надутых воздухом бурдюков, починить оружие, выковать клинок и топор, выточить стрелу. Иные же искусники трудились во время сражения или осады у катапульт и баллист, метавших камни, глиняные ядра и горшки с горючим зельем, у таранов, прошибавших ворота, и высоких голенастых "журавлей", поднимавших на стены осаждаемого города платформы с воинами. Были и те, что занимались врачеванием - ученики из храмов Митры, еще не прошедшие посвящения в жреческий сан, не давшие священных обетов и потому могущие не только лечить, но и прервать нити жизней, когда исцеление невозможно, а муки смертельно раненого лишь тешат Нергала. Были еще погонщики и конюхи, охотники и разведчики, пастухи и возницы, повара и слуги, и те, кто приглядывал за обозом, за лошадьми, собаками и посыльными голубями, за палатками и сундуками нобилей и королевским добром. Но эти люди в число бойцов не входили, и потому, вместе с ними, в армии было тысяч под шестьдесят.
Могучее войско, великая сила, собранная в крепкий кулак! Однако мощь этой армии заключалась не только в ее многочисленности и воинском искусстве, не только в превосходном вооружении, отваге бойцов и мудрости полководцев, но и в верности. Все они были аквилонцами - и те, что пришли из Боссонских Топей и с гор Гандерланда, и те, что явились с равнин меж Ширкой и Хоротом, и те, что услышали королевский призыв в стенах Велитриума и Галпарана, Танасула и Тарантии, Шамара и Таброния. Среди них не имелось чужеземных наемников, ни бритунцев, ни немедийцев, ни туранцев, ни воинов ледяного Ванахейма, снежного Асгарда или холодной Гипербореи. Правда, киммерийцы и гирканцы были: сам король, поверитель страны и армии, и неизменный его наперстник Паллантид.
Конан, в броне и короне, сверкавшей в черных волосах, возвышался на своем могучем скакуне будто скала - лицом к войску, спиной к офирскому рубежу, который его солдаты должны были вскоре переступить; слева от него, на караковой кобыле под алой попоной, сидела Зенобия, справа, в сопровождении наставника Эвкада, гарцевал юный принц, сверкая оружием и доспехами. Его шлем и панцирь, вместе с наплечниками, налокотниками и набедренниками, был выкован и набран превосходно - из аквилонской стали, сиявшей серебром в лучах утреннего солнца. На груди грозили друг другу рубиновыми когтями два золотых льва; еще один лев, тоже отлитый из золота, распластался в прыжке над шлемом, сжимая в зубах рубиновый шар. Такие же шары, только побольше, украшали рукояти кинжала и меча. Отличный и надежный доспех! Вот только щит великоват для детской руки… Однако красив - тоже с двумя чеканными золотыми львами, с окованным сталью краем и выпуклым заостренным рогом в центре.
Зенобия тоже сверкала и сияла - в короне и алом бархатном платье, с рубиновой заколкой на груди и с золотым поясом. Но богатое убранство лишь оттеняло ее красоту, ее глубокие темные глаза, ее белые руки и плечи, казавшиеся изваянными из алебастра, ее губы и тонкие пальцы, стрелы черных ресниц и волосы, походившие на морскую волну. Лицо ее было спокойным, но Конану чудилось, что оно озарено каким-то затаенным светом, будто Зенобия чего-то ждет, готовится к некоему торжеству, и ликующее предвкушение радости вот-вот вспыхнет в ее агатовых зрачках.
Но контрасту с королевой Паллантид, восседавший на коне перед строем Черных Драконов, смотрелся угрюмым; если не считать Зенобии и Конана, он единственный знал, что Сердце бога разыскать не удалось, и что этим ярким солнечным утром войско талисмана не узрит. Вероятно по сей причине смуглое лицо Паллантида казалось еще темней; брови его хмурились, губы кривились, а на лбу пролегли глубокие морщины. Глядя на него, Конан подумал, что и сам, пожалуй, выглядит мрачновато; хоть и помнил он заверения Сирама, но с каждым мигом надежда обрести талисман таяла, как ванахеймские льды под летним солнцем. Вот стоит он на склоне пологого холма, с женой, сыном и свитой; стоит перед многотысячным своим войском, а камня все нет и нет… Да и откуда он возьмется? Упадет с неба или вырастет из-под земли подобно сверкающему волшебному цветку?
Что ж, промелькнуло в голове у короля, не в одном камне заключены могущество и сила Аквилонии. Они в нем самом и в его воинах, которых он поведет на юг; с талисманом или без него, но поведет! И добьется победы!
Взгляд его скользнул по застывшему воинству, по всадникам, замершим точно статуи, откованные из железа, по ровным и грозным шеренгам гандерландцев; Просперо, его полководец, кончил объезжать их строй и сейчас, нахлестывая коня, приближался к своему владыке. За ним мчались предводители отрядов, звеня оружием и броней; сотня высших командиров, тысячники, графы и бароны, сопровождаемые посыльными, гонцами и стражей. Их пестрая кавалькада достигла подножия холма, на котором расположился король с Черными Драконами, и остановилась; дальше Просперо поехал один. Он был в панцире и синем плаще, но без шлема; он улыбался и склонял голову, приветствуя своего короля.
– Великий день, мой владыка! Столь же великий, как тот, когда мы разгромили полчища Тараска!
– Великие дни еще впереди, - сказал Конан. - Дни, когда падут стены Ианты и Хоршемиша, когда флот Аргоса и Зингары выйдет в море под аквилонским флагом.
– Но можно ли в том сомневаться, мой господин? Можно ли сомневаться в победе? - Просперо поклонился, вытянул руку в кольчужной чешуе к Конану, королеве и юному принцу, и голос его загремел над равниной и притихшим войском. - Ведь вы с нами, повелители, все трое! Ты, наш могучий владыка, подобный урагану над степью, сокрушающий стены городов, несущий погибель врагам! Ты, наша прекрасная владычица, чья мудрость - щит за спиной короля, чье милосердие - узы его ярости и гнева! И ты, молодой Конн, львенок из логова львов; ты, юный воин, чьи свершения еще впереди, чьи победы - в грядущем, чья зрелость станет торжеством Аквилонии! Вы с нами, все трое! Вы с нами, и с нами великий талисман, божественное Сердце! Кто же из вас явит его войску? В чьих руках сверкнет его пламя?
Наступило молчание, и в груди Конана что-то тревожно сжалось. Он оглянулся на жену и сына; Зенобия была спокойной, а юный принц с восторгом озирал шеренги всадников, стрелков и пехотинцев. Он был еще слишком молод, чтобы понимать значение символов; он не знал еще, что храбрость и воодушевление сильней стальных клинков, копий и стрел.
Пальцы Конана с силой стиснули узду вороного жеребца, лицо окаменело. Просперо повторил:
– Кто из вас, владыки, явит нам сокровище, Сердце Аримана, что хранит и ведет к победам великую Аквилонию?
И тогда над равниной и замершим войском прозвучал негромкий и чистый голос Зенобии:
– Король! Король, ваш владыка, явит камень!
Медленно и торжественно она повернулась к принцу, оглядела его гибкую ладную фигурку, сверкающую золотом, серебром и алыми рубиновыми огнями, а потом произнесла:
– Сын мой, дай свой щит королю. Он слишком тяжел для тебя и слишком дорог, чтоб его изрубили офирские клинки. Наступит время, ты вырастешь и обретешь силу мужа; тогда этот щит будет твоим. И щит, и то, что сокрыто в нем.
Принц, скорчив удивленную гримаску, отцепил от седла тяжелый сверкающий обод, приподнял его обеими руками и протянулся отцу. Зенобия, улыбаясь, следила за ними; ее глаза сияли, как два черных алмаза.
– Он под рогом, мой муж и повелитель. Под рогом, что в середине щита. Возьми его!
Сильные руки Конана вмиг сорвали стальное острие, широкое в основании и походившее на миниатюрный шлем с заточенным граненым шпилем. Под ним было отверстие величиной с ладонь - тайник, в котором сияло нечто багряное, яркое, переливавшееся в солнечном свете тысячью полированных граней, метавшее алые сполохи, пылавшее яростным пламенем негасимого звезного огня.
Конан в ошеломлении держал щит перед собой как большое блюдо, а на нем, между двух золотых аквилонских львов, огромной каплей крови багровело Сердце бога, магическая искра, озаряющая тьму, в коей равно были заключены спасение и проклятие; великий талисман, пришедший издалека, из неведомых пространств и древних времен. На мгновение королю почудилось, что в мерцающей его глубине всплывают образы тех, кто пытался похитить или защитить сокровище: хищная физиономия Каборры, глуповатая - Лайоналя, надменная - Мантия Кроата, невозмутимая - Минь Сао; маячили там и одутловатое насмешливое лицо шемита Сирама, и строгие глаза Хадрата, жреца Асуры, и бледные щеки ювелира Фарнана, и смуглый лик Паллантида, и жуткое виденье твари из подземелья под тарантийским святилищем. Всех, всех показал ему магический камень, а последним, затмевая череду иных обличий, всплыло лицо королевы, и Конан будто бы вновь услышал ее слова: "Ты замыслил великое, муж мой, так будь же осторожен! И знай, что враги наши многочисленны и коварны, и они не дремлют! Им не сломить нас силой; значит, жди какой-то хитрости. Любой! Чародейства, измены, кражи!"