Страница 58 из 77
Затем последовала статья «Нечто о влиянии Луны на погоду». И здесь содержалась ироническая шпилька власть предержащим. С наукой, говорил Кант, дело обстоит как с катехизисом. Чем старше мы становимся, тем меньше мы в нем понимаем, нас следовало бы снова послать в школу, если бы только нашелся человек, о котором мы могли бы подумать, что он понимает что-либо лучше нас самих.
Статья была написана в апреле 1794 года, накануне семидесятилетия. Юбилейных торжеств не было – Кант радовался уже тому, что о нем не вспоминают. Со дня на день он ждал какой-нибудь крутой меры правительства. «Жизнь коротка, особенно то, что остается после прожитых 70 лет, но я надеюсь: найдется на Земле уголок, где можно будет беззаботно закончить свои дни. Если Вы сообщите мне что-нибудь, что не является тайной, но в наши места может прийти не сразу и в искаженном виде, буду рад». Просьба обращена к Бистеру, издателю «Берлинскою ежемесячника». Посылая ему новую статью «Конец всего сущего», Кант просит опубликовать ее, «прежде чем наступит конец Вашей и моей писательской деятельности». Оба уже давно находятся под угрозой. И тем не менее один пишет, а другой печатает статью, которая представляет собой шедевр философской иронии. И это была последняя капля, переполнившая чашу терпения властей.
Что могло вызвать высочайшее неудовольствие в статье «Конец всего сущего»? Кант непочтительно обходился с Библией. Он иронизировал над идеей Страшного суда и другими догматами воры. «Если конец сущегопредставить себе как конец света в той форме, как он существует ныне, а именно, что звезды упадут с неба, рухнет небосвод (или рассыплется, как листы книги), и всё сгорит, и будет создано новое небо и новая земля как обитель блаженных и ад для грешников, то такой судный день, конечно, не может стать последним, ибо за ним последуют другие дни. Сама идея конца всего сущего ведет свое происхождение от размышлений не о физической, а о моральной стороне дела». Речь, следовательно, может идти о конечной цели человеческого бытия. Если последняя оказывается недостижимой, то в глазах обывателя «сотворенное бытие теряет смысл, как спектакль без развязки и замысла».
По ироническому мнению Канта, конец всего сущего может быть троякого рода: 1) естественный, соответствующий моральным целям божественной мудрости, 2) сверхъестественный – под воздействием причин, нашему пониманию недоступных, 3) противоестественный, который «мы вызовем сами вследствие неправильного понимания конечной цели». Говоря о последнем, Кант явно намекал на противоестественный характер тех насильственных мер, которыми министерство Вёльнера пыталось укрепить положение религии. Что же делать для укрепления веры? Лучше всего, по мнению Канта, не вмешиваться в естественное течение дел.
«Я слишком хорошо осознаю свою неспособность внести какое-либо новое, счастливое предложение и хочу лишь дать совет, для чего, конечно, не нужна большая изобретательность, – оставить всё в том состоянии, которое уже сложилось и на протяжении почти поколения сносно проявило себя в своих последствиях. Естественно, это не может быть мнением мужей великого или предприимчивого духа, но да будет мне позволено скромно обратить внимание не на то, что они хотели совершить, а на то, что им придется преступить, чтобы не действовать вопреки своим (пусть даже самым лучшим) намерениям». Кантовская ирония окрашивается в меланхолические тона. Статью читать «и грустно, и смешно», признавался автор.
Есть в статье определенная, и притом довольно дерзкая перекличка с французским свободомыслием. В свое время Вольтер иронизировал: среди заповедей Моисея не забыты указания насчет устройства отхожих мест. Кант в духе Вольтера пародирует библейскую легенду о появлении человека на земле, излагая ее в терминах ассенизации. Земной мир, пишет он, сравнивают «с клоакой, куда спускаются нечистоты из других миров. Эта весьма остроумная мысль пришла в голову одному персидскому острослову, который поместил рай, местопребывание первых людей, на небо. Там было много деревьев, отягощенных роскошными плодами, остатки которых после еды незаметно испарялись из организма. Исключение составляло одно дерево, соблазнительные плоды которого оставляли иного рода выделения. Поскольку наши прародители дали себя соблазнить и, вопреки запрету, вкусили от этих плодов, то, чтобы не запачкать небо, пришлось воспользоваться советом одного из ангелов, который показал на Землю и сказал: „Вон отхожее место для всей Вселенной“. Он их свел туда по нужде и, оставив там, вознесся на небо. Так появился на Земле человеческий род…» Гнев начальства можно было понять.
Поползли слухи о готовящейся над Кантом расправе. Говорили, что ему предложено будет либо отречься от своих взглядов, либо покинуть университет. Именно так расправились с коллегой Канта профессором Хассе, обвиненным в свободомыслии. Хассе уступил, покаялся, теперь над ним всячески измывались. Вопрос об отставке Канта казался предрешенным.
Из далекого Брауншвейга пришло письмо от Кампе, с которым Кант в свое время переписывался. Бывший педагог «Филантропина» не сомневался в том, что философ никогда не откажется от своих yбеждений, и предлагал поддержку. «В этом случае Вы можете рассматривать себя в качестве хозяина всего того, чем я располагаю. Вы обрадуете меня и моих близких, если поселитесь в моем довольно просторном доме, который с этого момента станет Вашим, и займете место Главы моей семьи».
Глубоко тронутый Кант отвечал Кампе, что слухи ложны. «Комендант нашего города не предъявлял мне никаких требований опровергнуть свои взгляды». Но Камне прав в оценке той позиции, которую он, Кант, займет, если ему предъявят подобные требования; впрочем, такое вряд ли произойдет, ибо он не нарушал никаких законов. А если все же случится, то у него есть средства, необходимые для того, чтобы прожить остаток дней своих, не прибегая к чужой помощи, с каким благородством ее ни хотели бы ему оказать.
В июле 1794 года русская Академия наук избрала его своим членом. На заседании 28 июля был утвержден список из 14 иностранных ученых. Рекомендовал Канта географ И. И. Георги, превозносивший не только «Критику чистого разума», но и «Физическую географию», тогда еще не опубликованную и известную лишь как лекционный курс.
…В России Канта знала не только академия. В Москву идеи критической философии занес гёттингенец Людвиг Мельман, преподававший в 90-х годах сначала в университетской гимназии, а потом и в самом университете. В 1791 году «Московский журнал» напечатал «Письма русского путешественника» Н. Карамзина, где рассказывалось о его визите к знаменитому философу.
В Петербурге в том же году вышел философский роман «Фауст, его жизнь, деяния и низвержение в ад». С шедевром Гёте его роднил не только сюжет, заимствованный из средневековой легенды, но и кантианский взгляд на дела человеческие. В эпилоге книги содержалось ироническое пожелание немецким профессорам «победить своего величайшего противника всесокрушающего Канта, чтобы с их кафедры вечно могла греметь метафизическая бессмыслица». Автором анонимно изданной книги был в прошлом вождь «Бури и натиска» Фридрих Максимилиан Клингер, ныне офицер русской армии Федор Иванович Клингер (он умер совсем обрусевшим в чине генерал-лейтенанта). Клингеровский Фауст – противник феодальной системы и клерикализма, носитель правосознания. Он изобрел книгопечатание, но с опаской взирает на дегуманистические поползновения науки. В своих скитаниях по белу свету Фауст однажды сталкивается с группой одержимых жаждой знания ученых, изучающих анатомию на живом человеке, с которого содрана кожа.
Летом 1794 года Канта посетил русский офицер Вольдемар Унгарн-Штернберг. Потом в Петербурге он тиснул небольшую книжицу «Послание к России», состоящую из оды в честь Екатерины II и сопроводительных дарственных писем великим мира сего – графу Румянцеву-Задунайскому, князю Зубову, фельдмаршалу Суворову и т. д. и т. п. Имя профессора Канта замыкало этот ряд. Автор называл его «князем философов», «цезарем мудрецов», «великим человеком без титулов и орденов», уверял, что уже Аристотель предчувствовал его появление, а царица Екатерина осуществила его гражданские предначертания. «Ее законы определяют моральную свободу, она учит равенству прав; хижины и дворцы украшают одни и те же розы, все граждане пьют из одного кубка». Штернбергу Кант не ответил.