Страница 56 из 60
Аояма воздерживался от алкоголя в дневное время. По прошествии двух недель после исчезновения Асами он заметил, что спиртное не спасает от чувства утраты: когда силы покидают, к беспокойству и раздражению прибавляется ненависть к самому себе. Невыспавшийся Аояма до обеда несколько раз испытал гнетущее чувство отвращения к себе как к полному неудачнику по жизни.
Потому теперь, в два часа дня в воскресенье, вместе с йогуртом Аояма пил яблочный чай "Фортнум энд Мейсон". На этот раз он выбрал музыку увертюр к операм Верди. Звучала "Сила судьбы" в исполнении Венского филармонического оркестра под руководством Караяна. Через сорок с небольшим минут Верди закончится, и следующим он собирался слушать Вагнера. Потом поставит концерты Моцарта для квартетов. А после наступит вечер. Он примет ванну и, попивая пиво, будет есть горячий юдофу под фортепианную музыку, потому что, перед тем как отправиться спать, Аояма непременно выбирал ноктюрн.
Пожалуй, сегодня вечером подойдет "Ноктюрн" Дебюсси в исполнении Микеланджели, который еще ни разу не слушал, решил было Аояма, как вдруг его посетило смутное ощущение того, что что-то не так. Словно он почувствовал запах, который никак не мог забыть, словно в ушах возник еле уловимый шум, которого он обычно не замечал, словно в поле его зрения на мгновение кто-то мелькнул, или случилось все это разом. Аояма первым делом поднялся с дивана и окинул взглядом всю комнату.
— Риэ-сан? — произнес он вслух.
Вообще-то Риэ-сан взяла выходной, но, возможно, пришла, чтобы приготовить ужин. Это было вполне вероятно, так как она не на шутку волновалась по поводу здоровья Аоямы.
— Риэ-сан? — еще раз окликнул ее Аояма. Ответа не последовало. Принюхиваясь, он развернулся в сторону кухни.
Может, что-то подгорело? Наверное, я собирался подогреть капустные роллы и включил плиту, когда ходил в туалет.
В последнее время Аояма стал очень рассеянным, и нельзя сказать, что он никогда не оставлял включенным газ. Если немного передвинуться, то из гостиной видно газовую плиту на кухне. На плите ничего не стояло. Разумеется, и включена она тоже не была. Что же случилось? Аояма с помощью пульта сделал музыку потише. Звучала "Сицилийская вечерня" Верди. Он обратил внимание на одно существенное изменение. Гэнгу не лаял и ничем не выдавал своего присутствия. За исключением сна Гэнгу почти всегда лаял, а если не лаял, то без устали производил какой-либо шум. То его цепь со звоном терлась об основание будки, то он вилял хвостом, то чесал себя задней лапой или же просто бегал. Ничего подобного абсолютно не было слышно.
Собираясь позвать собаку по имени, Аояма почувствовал что-то необычное в голосовых связках. Он пытался выдавить из себя хоть какой-то звук, но ничего не получилось. Осознав, что дело тут вовсе не в голосовых связках, а в проблеме с дыханием, он тут же испытал сильное беспокойство. Успокаивая себя, Аояма потянулся за чашкой с яблочным чаем. Сделав глоток, он страшно удивился. Чтобы добавить чаю питательных свойств, он определенно положил в него пару ложек сахара, однако тот был абсолютно безвкусным.
Что-то с моим языком? Или кто-то тайком подменил чай на что-то другое? Может, это Сигэ вернулся пораньше и решил подшутить надо мной? Возможно, в районе лыжной базы поднялась метель, и, возвратившись, он украдкой пробрался в дом и разыгрывает меня.
Неожиданно на мгновение в глазах у него потемнело и ему послышался странный звук. Звук этот настораживал и пугал. Будто где-то в доме находилась потайная дверь, о которой не знали даже живущие в нем люди, и она вдруг открылась и снова закрылась. В глазах опять потемнело. Казалось, словно упало напряжение в сети. Из темного угла гостиной с декоративным стеллажом, из-за складок занавесок раздался отчетливый голос. От удивления и ужаса Аояма начал терять сознание.
— Ты больше не сможешь двигаться!
Когда занавески зашевелились и оттуда появилась Асами Ямасаки, Аояма решил, что это галлюцинация. "Сколько лет, сколько зим", — попытался сказать он, но во рту все онемело, и он не смог вымолвить ни слова. Все его тело было парализовано.
— Поспи немного. Скоро я тебя разбужу. Приблизившись, Асами с силой надавила большим и указательным пальцами левой руки на обе щеки Аоямы. На ее руках были надеты резиновые перчатки, какими пользуются хирурги. Рот Аоямы безвольно открылся, и спустя некоторое время слюна переполнила его и закапала через губу. Пальцы, вонзаясь в щеки, насильно открывали рот, но боли не чувствовалось. Силы покинули Аояму. Казалось, убери она свои пальцы, и он тотчас же рухнет на диван. Асами поднесла к лицу Аоямы инсулиновый одноразовый шприц.
— Тело умрет, и только нервы проснутся. Чтобы боль и страдание были сильнее в десятки раз. Поэтому немного поспи.
Асами Ямасаки воткнула иглу в корень языка Аоямы.
На несколько мгновений, пока жидкость, наполнявшая шприц, разносилась по всему его телу, Аояма провалился в сон, но вскоре проснулся от боли. Притом нестерпимой боли откуда-то из самой глубины глаз. Хрящи век были проткнуты тонкими длинными иглами, заостренные концы которых торчали снаружи. Казалось, что глаза невозможно закрыть. Аояма не мог сдержать слез. От слез пахло каким-то лекарством. С закинутыми на стол ногами Аояма полулежал на диване. Тело его было неподвижно. Он не мог пошевелить ни одним пальцем руки, в то время как часть ощущений стала необычайно отчетливой. Губы едва шевелились. Постепенно возвращались вкус и обоняние. Из-за непрекращающихся слез все было как в тумане, но предметы он видел хорошо. Они даже казались увеличенными, словно он смотрел на них через лупу. После каждой попытки моргнуть на сетчатке отпечатывался образ, напоминающий огромное засохшее дерево. Наверное, это сосуды, подумал Аояма. Звуки тоже стали громче и отчетливее. Голос Асами звучал подобно колоколу в большом храме. При каждом моргании в ушах раздавался похожий на щелчок фотокамеры звук. Первым делом Аояма, осознав, что Асами Ямасаки, по-видимому, собирается его убить, испытал, как ни удивительно, не чувство страха, а странное удовлетворение, близкое к тому, что переживаешь, когда наконец-то удается разгадать сложную головоломку. Дело не в том, что она что-то неправильно поняла. Она не смогла простить Аояме того, что в его жизни существует Сигэ. Асами выросла в презрении своего отчима, который издевался над ней и заявлял: "Не смей показываться
мне на глаза!" И от этой травмы она так и не оправилась. Она жила вместе с ней.
Мужчина, который меня предал или солгал мне, он такой же, как отчим, и потому, как и отчим, должен лишиться обеих ступней.
Такой была ее логика. Все свое время, кроме подработки, дающей ей средства к существованию, Асами использовала для того, чтобы готовиться к мести. Сближалась с каким-либо мужчиной. И, как только ей это удавалось, тут же начинала приготовления к тому, чтобы отрезать ступни этому мужчине, дабы в любой момент изменить его жизнь, сделав ее похожей на жалкое прозябание отчима. Будучи подростком, она могла только представлять себе это. Не имея возможности приобрести нужные инструменты для своей мести, она не могла ее реализовать. В кулинарной программе по телевизору она увидела проволочную пилу. Стальной режущий инструмент в виде тонкой витой проволоки с прикрепленными с обоих концов кольцами, куда вставляют пальцы. Тот повар запросто разрезал этой пилой кусок свиного мяса на кости. "Если вам нужно разделать мясо на кости, лучшего приспособления не существует, — заверял он. — Разумеется, с лососем или тунцом будет еще проще!" Изучив лекарственные препараты, Асами узнала, как и где их можно раздобыть. Хлорпромазин, бензодиазе-пин, мепробамат, диазепам, медазепам, хлор-диазепоксид, оксид азота, мусцимол, производное амфетаминов тримекс, псилоцин, ЛСД, аминазин. Асами сказала, что неоднократно проникала в дом Аоямы и предварительно осмотрела его. Выбрав день, когда не будет домработницы, она дождалась, пока уедет Сигэ, и в отсутствие Аоямы пробралась в дом. Когда Аояма выходил в туалет, она подмешала в его йогурт с медом раствор, расслабляющий мускулатуру. Если бы он не пошел в туалет, она украдкой подошла бы к нему со словами "Ну, здравствуй" и первым делом пшикнула в него специальным газом, от которого тот упал бы в обморок. Этого было бы вполне достаточно, но если бы он рухнул на пол, уложить его на диван было бы непросто. Взрослый мужчина довольно тяжелый.