Страница 8 из 27
— Этот звон тебе ни о чем не говорит, а? У меня такое ощущение, будто я должна вспомнить что-то давно забытое.
Только что она назвала мне свое имя. Ее зовут Фуини.
Фуини наконец отводит взгляд от города на горизонте и спрашивает, нет ли чего пожевать. У меня еще остался пирог с сыром, который дала мне мать перед отъездом.
— Вот, если хочешь… вроде еще ничего.
Фуини уписывает пирог так, что за ушами трещит. Я тоже отламываю кусочек — жуткая гадость! Нет, не потому, что мама не умеет готовить, просто она почему-то считает, что на морском воздухе сладкое пойдет лучше.
Фуини вытерла рот, и ветер тотчас же унес салфетку.
— Мне это напоминает школу. Только школу…
— Разве в твоей деревне в полдень не звонили в колокол?
— Видишь ли, я уехал оттуда, как только окончил школу… Да, может быть… но все-таки это напоминает мне именно школу. У меня было много друзей… как подумаю о них — потом весь день сам не свой.
— А рисовал, когда был маленький?
А я и забыл уже. Ведь сюда-то я приехал именно за этим — вон холст натянул…
Солнце уже достигло наивысшей точки на небе. Цвет песка приобретает неестественный оранжевый оттенок.
— Ты, наверно, хорошо рисовал.
— Ничего не могу сказать… Да и теперь даже не знаю, чего сам стою.
— А меня нарисовать смог бы?
— Прямо сейчас? Жарко…
— Это точно.
— Да и к тому же слишком много света — у меня глаза заболят.
— Но ведь ты сюда пришел рисовать?
— С утра тут было совсем другое дело.
— А когда будет попрохладнее?
— Ну, если тебе так хочется… кстати, возьми еще пирога. Я сладкий не люблю.
Она бормочет что-то вроде того, что уже сыта, и отламывает половину пирога. Потом, облизывая липкие от сахара пальцы, произносит:
— А твоя мама отлично готовит!
На ее губах белеют крошки. Мне хочется пригласить ее в ресторан. Но для начала она берет у меня полотенце и еще раз тщательно вытирается.
— В рестора-ан? Ты думаешь, туда пускают в майках?
— Ты уже сколько здесь?
— Со вчерашнего вечера. А ты?
— А я со вчерашнего утра. Наверняка ты видела меня… хотя вряд ли узнала на пляже.
Как и предполагалось, из ресторана нас в два счета выставил швейцар в галстуке-бабочке. Тем не менее в глубине зала я разглядел даму, все платье которой состояло из куска материи, обернутой вокруг ее груди. Но привратник не внял моим возражениям, а по поводу платья заметил, что это самый что ни на есть шикарный наряд. Тем более, продолжал он, в ресторан все равно нельзя входить с мокрыми волосами и желательно хотя бы надеть рубашку.
Делать было нечего — пришлось нам тащиться каждому в свой номер и, судорожно причесываясь, размышлять, что бы такое нацепить на себя.
Нам подали говядину с соусом карри и пиво. Пиво было местное, а на этикетке почему-то был изображен слон.
Причесанная и напомаженная Фуини принялась рассказывать мне о том, как умер ее котенок. Росла она без матери, отец-алкоголик, разумеется, бил ее чем ни попадя и в конце концов придушил ее любимого котеночка. На мой взгляд, такие истории не очень-то годятся для того, чтобы их рассказывать за обедом. На десерт мне принесли мороженое, а Фуини заказала банан с сиропом.
Зал был далеко не полон. Уставшие от безделья официанты суетились вокруг нас, как мухи, и вскоре их заботы сделались довольно обременительными. «Не угодно ли еще что-нибудь? Еще пива? Как вам приправа для салата? Фирменное блюдо! Не жесткое ли мясо?..» А отсутствие наплыва посетителей, как нам не преминули сообщить, объясняется исключительно тем, что «сейчас мертвый сезон, да-да!».
Кроме нас с Фуини в зале сидело одно старичье, главным образом пожилые дамы. Они были щедро посыпаны пудрой, а смеялись так, что слышно было на весь ресторан. Чем-то это напоминало испорченный громкоговоритель. «Они здесь явно надеются подцепить безусого кавалера», — сострил я, но Фуини даже не улыбнулась. Она-то прибыла сюда только с одной целью — хорошенько позагорать. Потом, мол, ни за что не заболеешь, далее насморка не поймаешь.
Официант принес кофе. Ресторан тонул в потоке солнечных лучей, а на море было просто невозможно смотреть без очков. Я почти ослеп, и мне почудилось, что лицо девушки изменилось.
— А тут неплохой кофе, — произнесла она; я согласно кивнул.
Рядом о чем-то негромко спорили пожилые супруги. Старичок курил сигару и то и дело побалтывал виски на дне своего стакана; его жена сидела прямо, положив руки на колени. Она выглядела заметно свежее мужа. Фуини поставила на стол чашку и вдруг спросила:
— А как насчет?..
В свое время я баловался травкой и кислоту случалось принимать. Был у меня знакомый музыкант… Девушка зашипела мне на ухо:
— Есть немного кокаина. Давай на пляже, а?
— А не лучше ли вечером?
— Не, на ночь мне не нравится. Спать потом не могу.
Ну, на пляже так на пляже…
Мы встали из-за столика и направились к выходу.
— Да не переживай, я не наводчица, — засмеялась барышня и заговорщицки подмигнула.
Вода в бассейне напоминала перекипевший бульон. Ветерок с моря обрывал лепестки растущих повсюду цветов, и они падали в воду. Их собирал худой служитель, облаченный в рваные шорты. Воспользовавшись тем, что народу в бассейне в этот час было немного, он вовсю орудовал большим сачком. Рубашка его промокла от пота.
Фуини захватила из своего номера пакетик из фольги, который сразу же спрятала под мое купальное полотенце. Две золотушные девочки наперегонки носились друг за дружкой, шлепая мокрыми пятками. На край бассейна уселась пичужка с красными крылышками и длиннющим черным хвостом — как она называется, я благополучно забыл.
Я искупался, но лучше мне от этого не стало. Фуини заказала себе пива, но как только мы растянулись на скамейках, к нам подошла толстая француженка и пригласила сыграть в пинг-понг. Еще через двадцать минут к нам присоединился итальянец, помоложе меня. Но, несмотря ни на что, пузатая француженка делала всех нас как котят. Больше всех нервничал итальянец, даже взмок от напряжения. А тут еще толстуха принялась напевать себе под нос что-то вроде: «Итальяшка разошелся, кровь ударила ему в голову, но это ему все равно не поможет…» Тот аж покраснел и стал допускать промах за промахом.
У меня чуть инфаркт не случился, когда он потянулся к моему полотенцу, чтобы утереться. Хорошо еще, Фуини догадалась и быстренько подсунула ему свое.
Продув все три партии, мы стали собираться. Француженка пожала нам руки и сообщила, что сегодня вечером будет бал. «И оркестр живой будет», — добавила она. Недовольный проигрышем итальянец подал руку только мне и Фуини — я даже пожатия не ощутил.
Солнце стало склоняться к западу, и тени вытянулись. Фуини достала тюбик и начала мазать меня кремом. «Нет-нет, обязательно. Иначе ты обгоришь». Ее влажная рука оказалась у меня на затылке, потом на шее, на животе, потом стала массировать спину. Когда она коснулась бедер, я непроизвольно дернулся. Девушка издала короткий смешок и сжала мне руку: «Ага, кокаин действует». Потом мы надели очки и вылезли из-под зонта на солнце.
…Солнце опускалось все ниже, и море сразу меняло свой цвет.
— А что ты сейчас рисуешь?
— Сегодня? Конечно, портрет Фуини.
— А вообще?
— Да все. Все, что на глаза попадется. Я думаю, что надо уметь рисовать абсолютно все.
— А ты подаришь мне мой портрет?
— Ну, если получится, то да.
Фуини считала, что этот курорт не очень хорош для купальщиков. «Здесь совершенно нет рыб, я видела только одну». Но зато здесь до черта медуз. Вчера вечером, когда я вышел прогуляться на берег, с моря показалось каноэ. Как выяснилось, это были местные мальчишки, промышляющие продажей отдыхающим раковин и кораллов. Вообще-то пляж принадлежит отелю, и посторонним запрещено сюда соваться. Охрана быстро выявляет нарушителей. Поэтому единственное, что можно тут сделать, — это попробовать зайти с моря на лодке. Мне показали большую раковину — белую, с причудливым розовым рисунком, но покупать мне ее не хотелось. Ребята насели на меня всей ватагой и даже снизили цену почти вдвое. В конце концов я предложил им в обмен на сувенир тюбик с краской, но они только недоуменно пожали плечами. Глупость я сделал, надо было купить — сейчас подарил бы ее Фуини.