Страница 3 из 16
— Так редко у кого получается.
— Что такое, нахуй, «шива»?
— Мне кажется, это такой индусский бог со всякими руками.
— Что-то не то. Голдстины собираются со мной на нем сидеть.
— Рэчел что, не научила тебя быть евреем?
— Я не обращал внимания. Думал, у нас еще есть время.
Джейн переместила малютку Софи в позу мяча в руке полузащитника, а свободную ладонь положила Чарли на загривок.
— У тебя все будет хорошо, братишка.
— Семь, — сказала миссис Голдстин.
— «Шива» означает семь.
Раньше мы сидели семь дней, оплакивали покойных, молились. Так делали ортодоксы, теперь же большинство сидит всего три.
Шиву они сидели в квартире Чарли и Рэчел, выходившей на линию канатной дороги на углу Мэйсон и Вальехо. Здание это — четырехэтажное, эдвардианское (архитектурно — не вполне кутюр роскошной викторианской куртизанки, но все равно вульгарных оборок и хлама довольно, чтобы наскоряк оприходовать морячка в переулке) — построено было после того, как землетрясение и пожар 1906 года смели с лица земли целый район, ныне ставший Северным пляжем, Русским холмом и Китайским кварталом.
Когда четырьмя годами ранее умер отец, Чарли и Джейн унаследовали здание вместе с лавкой старья, занимавшей первый этаж. Чарли достались дело, просторная спаренная квартира, где прошло их детство, и стоимость содержания развалюхи, а Джейн — половина дохода от аренды и одна из квартир на верхнем этаже с видом на мост Бэй-бридж.
По распоряжению миссис Голдстин все зеркала в доме затянули черной тканью, а на кофейный столик посреди гостиной водрузили здоровенную свечу. Сидеть полагалось на низких скамеечках или подушках — в доме ни того ни другого не нашлось, поэтому Чарли впервые после смерти Рэчел спустился в лавку за чем-нибудь подходящим.
Из кладовой за кухней черная лестница вела на склад, где Чарли среди ящиков товара, который еще предстояло рассортировать, оценить и вынести в лавку, устроил себе кабинет.
Внутри было темно, если не считать того света, что сочился в витрину от уличных фонарей на Мэйсон-стрит.
Чарли остановился у подножия лестницы, не снимая руки с выключателя, — просто смотрел. Среди полок с безделушками и книгами, башен старых радиоприемников, вешалок со старой одеждой — все темное, сплошь бугристые тени во мраке — что-то тлело красным, чуть ли не пульсировало, словно бились сердца. На вешалках — свитер, в горке с антиквариатом — фарфоровая лягушка, у самой витрины — старый поднос «Кока-Кола», рядом — пара башмаков. Все это рдело.
Чарли щелкнул выключателем, флуоресцентные трубки зажглись, сперва помигав, жизнью, и вся лавка осветилась. Красное сияние погасло.
— Таааак, — сказал себе Чарли — спокойно сказал, точно теперь все было в полном порядке.
Выключил свет. Горящая красная хрень. На стойке неподалеку тускло светилась латунная визитница, отлитая в виде американского журавля. Секунду Чарли к ней присматривался — просто убедиться, что на нее не падает жуткий отсвет какого-нибудь красного фонаря снаружи. Шагнул в темную лавку, вгляделся в латунного журавля пристальнее, склонив голову набок.
Не-а, красным явно пульсировала сама латунь. Чарли развернулся и рванул вверх по лестнице.
Влетев в кухню, он едва не сшиб Джейн, которая нежно укачивала малютку Софи на руках, что-то ей при этом тихонько воркуя.
— Что? — спросила Джейн.
— Я же знаю, у тебя внизу валяются какие-то здоровые подушки.
— Не могу, — ответил Чарли.
— Я удолбался. — И он рухнул на холодильник так, словно брал его в заложники.
— Я принесу. На, подержи ребенка.
— Не могу, я обдолбан. У меня галлюцинации.
Джейн разместила младенца в изгибе правой руки, а левой обняла младшего брата за плечи.
— Чарли, ты принимаешь антидепрессанты и успокоительные, а не трескаешь кислоту. Посмотри вокруг, здесь же все на чем-нибудь сидят. — Чарли послушно выглянул в кухонный проход: женщины в черном, большинство — средних лет или старше, качают головами, мужчины держатся стоически, рассредоточились по периметру гостиной, у каждого в руках — солидный стакан, все пялятся в пространство.
— Видишь, всем пиздец.
— А маме? — Чарли показал подбородком на мать, выделявшуюся из прочих седовласых дам в трауре: она была обвешана серебряными украшениями навахо и так загорела, что, делая глоток «старомодного»,[5] будто вся утекала в стакан.
— Маме особенно, — ответила Джейн.
— Схожу поищу, на чем сидеть шиву. Не знаю, почему нельзя на диване. Бери дочь.
— Не могу. Мне ее не стоит доверять.
— Бери, сука! — рявкнула Джейн прямо в ухо брату — но как бы шепотом.
Между ними уже давно решилось, кто в доме альфа-самец, — им был не Чарли. Джейн сунула ему в руки малютку и направилась к лестнице.
— Джейн, — воззвал к ее спине брат.
— Ты там оглядись, перед тем как зажигать свет. Может, какую жуть заметишь.
— Ну да. Жуть.
Джейн оставила Чарли в кухне — он внимательно осматривал дочь: ну, может, голова чуть продолговатая, а так немножко похожа на Рэчел.
— Твоя мамочка любила тетю Джейн, — сообщил он малютке.
— Они вместе разбивали меня в «Риск»… и в «Монополию»… и в спорах… и на кухне у плиты. Спиной он сполз по холодильнику на пол, уселся, раскинув ноги, и зарылся лицом в одеяльце Софи.
В темноте Джейн шваркнулась лодыжкой о деревянный ящик со старыми телефонами.
— Да это просто дурь какая-то, — сказала она себе и щелкнула выключателем.
Никакой жути. Затем — потому что Чарли бывал кем угодно, только не психом, — опять выключила свет: ничего не пропустила?
— Жуть, ага.
Никакой жути в лавке не наблюдалось — за исключением самой Джейн, которая стояла в торговом зале и потирала лодыжку.
Но, не успев снова зажечь свет, Джейн заметила, как снаружи кто-то заглядывает в витрину — ладонями защищает глаза, чтобы пробиться взглядом сквозь отражения фонарей. Пьяный турист или бездомный, решила она. Прошла по темной лавке между минаретами комиксов и укрылась за вешалкой с пиджаками, откуда хорошо просматривалась витрина, вся в гроздьях дешевых фотоаппаратов, уставленная вазами, усыпанная ременными пряжками и прочим барахлом, кое Чарли почитал достойным покупательского интереса, но не достойным того, чтобы раскокать стекло и стибрить.
Мужик был вроде высок ростом и не бездомен — одет прилично, только отчасти монотонно, в светлое: Джейн показалось — в желтое, но под уличными фонарями не угадаешь. Может, и светло-зеленое.
— Мы закрыты, — сказала она громко, чтоб ее услышали сквозь стекло.
Человек снаружи оглядел всю лавку, но Джейн не заметил и отошел от окна. И впрямь высок. Очень высок. Свет поймал линию его скулы, когда он повернулся. А кроме того — очень худ и до крайности черен.
— Я ищу хозяина, — сказал высокий человек.
— Надо ему кое-что показать.
— В семье горе, — ответила Джейн.
— Мы будем закрыты всю неделю. Можете прийти через неделю?
Высокий кивнул, оглядывая всю улицу слева и справа. Качнулся на одной ноге, будто собирался задать стрекача, но все время останавливал себя — как спринтер, напрягшийся у стартовой колодки. Джейн не шелохнулась. На улице всегда кто-нибудь есть, к тому же еще даже не слишком поздно, только мужик все равно какой-то дерганый.
— Послушайте, если вам нужно что-нибудь оценить…
— Нет, — оборвал он.
— Нет. Просто передайте ему, что она… нет, скажите, пусть ждет бандероли почтой. Пока не знаю, когда придет.
Джейн сама себе улыбнулась. У мужика что-то есть — брошка, монета, книга, — и штуковина эта, считает мужик, принесет ему какие-никакие деньги: выкопал, наверное, в бабушкином чулане. Такое Джейн видела десятки раз. Ведут себя при этом так, словно отыскали потерянный город Эльдорадо, — приходят, запрятав вещицу под курткой или обернув в тысячу слоев папиросной бумаги и обмотав клейкой лентой.
5
«Старомодный» — первый напиток, считающийся коктейлем: бурбон, скотч или ржаной виски, содовая, горькая настойка «Ангостура» и кубик сахара. Рецепт и способ приготовления впервые описаны в 1806 г.