Страница 50 из 169
— Мне дала его Марина.
— А-а, — протянул он. — Тогда вот что... Ты пока молчи об этом. Все объясню позднее.
— Я приехал послушать тебя в спектакле. Может быть, напишу статью.
— Обо мне?
— А почему бы и нет?
— Странно. Не верится. Садись сюда.
И тут в комнату вошла она. Протянула мне руку. Рукопожатие было жестким. Я бы сказал, что в этой женщине все было графичным. Никаких полутонов и полуоттенков. Четко она говорила, прямо глядела в лицо собеседнику. Твердо ходила по комнате. Темные волосы, темные глаза, чуть заметный пушок над верхней губой. Высокие и сильные, как у прыгуньи, ноги.
— Это журналист и музыкальный критик. — Юрий назвал меня по имени и отчеству. — Приехал писать обо мне. Моя жена Ирина.
Я понял, что и здесь придется подчиняться правилам не очень понятной мне игры.
— Статья или рецензия?
— Видно будет, — уклонился я от прямого ответа.
— Это единственная цель вашего визита? — спросила Ирина. — В таком случае мы с вами отправимся сегодня в театр. Юра поет в «Иоланте». Если вы напишите рецензию, мы будем вам весьма благодарны. И билеты на спектакли с нашим участием всегда будут в вашем распоряжении. А пока, учитывая жаркий день, разрешите предложить компот из холодильника...
Это «учитывая жаркий день» окончательно сразило меня, и я понял, что с темноволосой дамой шутки плохи.
Позднее, сидя рядом с Ириной в ложе, я вспомнил этот суматошный день. Самолет... полосатый ресторанный певец... компот из холодильника... Ради чего я все это затеял?
Свет в зале погас. В саду короля Ренэ появились рыцари Роберт и Водемон. Голубой Водемон нюхал цветы и восторгался всем на свете. Позднее завел пространные речи о любви. И Роберт, воспользовавшись случаем, решил рассказать, наконец, о своей возлюбленной.
Ария эта трудна. Можно сбиться с темпа, запеть так называемым «горловым» звуком. В свое время в консерватории я немало помучился, разучивая ее.
А Юрий пел легко. Чувствовалось, что у него хорошо поставленное дыхание, он легко брал высокие ноты. Звучали они звонко, не затуманенно. Но было в самом тембре голоса нечто странное и ненатуральное. Дело не только в том, что голос был не богат обертонами, хотя достаточно крепок и силен. Почему-то хотелось назвать этот голос стеклянным.
Я закрыл глаза, чтобы не видеть певца. Зрительный образ часто мешает точно оценить характер и особенности голоса. И вдруг мне показалось, что поет не человек, а какой-то механизм — пусть какой-нибудь сложный, сверхсовершенный магнитофон, уж не знаю, что именно. Но ощущение было точным: голос не живой. В нем не хватало, может быть, самой малости той безумной неправильности, которая, как считал Герцен, присуща каждому таланту.
Когда я открыл глаза, то заметил, что Ирина с тревогой наблюдает за мной. Аплодировал я, пожалуй, чуть энергичней, чем требовалось.
— Вот и все, — сказала Ирина. — Теперь у него несколько реплик во втором акте. Будем ждать? Вечер тих. На улицах сейчас приятно.
Мы вышли из театра. В сквере, несмотря на поздний час, бегали дети. Какой-то мальчишка на самокате чуть было не врезался в нас.
— После спектакля Юра поедет домой, — сказала Ирина.
И я понял, что так было задумано: Ирина должна поговорить со мною с глазу на глаз.
Мы спустились по лестнице к порту, по набережной вышли к лодочной станции. Сторож уже уносил в будку весла.
— Поздно! — сказал он мне. — Завтра, завтра... Но, увидев в своей руке трехрублевку, вздохнул: — Ладно. Я подожду. Только недолго. Если водная милиция остановит, скажите, что взяли лодку засветло и задержались...
Город навис над бухтой. Он был освещен так ярко, что луна над заливом казалась лишь тусклым фонарем. Голубой, алый, желтый неоновый свет лился по волнам и слепил. Я повернул лодку кормой к берегу.
— Вам помочь грести? Мне показалось, что у вас нет навыка. Сейчас тихо. Можно опустить весла. Так как же вам пение Юры?
Ну вот и началось главное. И сегодняшний вечер, и прогулка по морю все это достаточно странно. Но вероятно, мы оба испытывали неловкость, а потому и совершали диковинные поступки. Зачем эта лодка? Ведь побеседовать можно было и на бульваре.
— Почему вы молчите?
Я решил играть ва-банк.
— В голосе Юры мне почудилось что-то странное.
— Вы приехали от нее?
— Кого вы имеете в виду?
— Конечно, Марину. Кого же еще? И теперь внимательно выслушайте то, что я скажу.
— Выслушаю. Но не совсем понимаю, в чем вы меня подозреваете.
— Я подозреваю, — ответила она, что вы подосланы Мариной. Она неудачница. Вы должны понимать, что неудачники — люди опасные. Неуемное честолюбие... Чаще всего ничем не подкрепленное. Сначала мечты, сетования на то, что мир стал жесток и невнимателен к гениям. Затем поездки в Коктебель. Есть такой поселок. Около Феодосии. Он теперь называется Планерское.
— Знаю.
— Там горы маленькие, но с виду вполне настоящие. Только в десять раз ниже. Милый залив. Дом творчества писателей. Правда, писатели там не очень-то творят. Все больше писательские семьи отдыхают. Да и можно ли разводить писателей в таких вот прибрежных инкубаторах? Они же не цыплята! Я там была. Знаю. Видела. Но это — любимое место Марины. Говорит, что, как выйдет на пенсию, там поселится. Так вот, в этот Коктебель каждое лето съезжаются неудавшиеся Шаляпины, Пушкины, Гоголи, Ползуновы, Скрябины и даже Наполеоны. Собирают на берегу камешки, ходят в горы. Да и почему в эти горы не пойти, если они как холмы? По Потемкинской лестнице труднее взойти. Там они сопят, как при гриппе, вдыхают запах моря и гор и говорят, что эти запахи врачуют их душу... Нет, настоящим Гоголям, Ползуновым и Скрябиным там делать нечего!
— Вы, Ирина, злой человек. Хотя в том, что вы говорите, есть доля правды.
— Все, что я говорю, правда. А если я стала злой, то по единственной причине. Я отбиваюсь.
— От кого?
— Ну, в данном случае от вас. А вообще не знаю, от кого именно... От многих. Понимаете, настали времена всеобщего равенства. И это равенство часто понимают как-то механически. Если кто-то кем-то стал, значит, и ты имеешь на это право. Но ведь не каждый может стать Эдитой Пьехой. И вратарем Третьяком с бухты-барахты не станешь. Вы заметили, что в последнее время в компаниях перестали просить спеть или почитать стихи? Знаете почему? Считают, что и сами умеют не хуже. Одна девица — кстати, моя подруга — чуть не расплакалась, когда ей сказали, что ленинградский бас Борис Штоколов лучше нее поет партии басового репертуара... Она, видите ли, не могла согласиться даже с тем, что у женщин не бывает басов. Она хотела во всем, совершенно во всем быть лучше других...
...Примерно такие же мысли несколько часов назад блуждали и в моей собственной голове! Сейчас нельзя было перебивать Ирину. Нужна была пауза. У журналистов это называется «вытягиванием» собеседника. Только что был общителен, разговорчив, а затем внезапно умолкаешь. В разговоре возникает некая пауза, вакуум. Если выдержать характер и не броситься его заполнять, то, как правило, нервы сдают у собеседника. Он начинает говорить — спешно, лихорадочно. Сам эту поспешность ощущает и бывает ею недоволен. Но замолкнуть уже не может. И обязательно что-нибудь существенное выболтает.
Лодку почти совсем прибило к причалу. Огни набережной нависли прямо над нашими головами.
— Марине предстоит вести жизнь обычной женщины. И ее возмущает, что Юрия ждет другое. Вот она и плодит не просто сплетни, а какие-то кошмары из сказок Гофмана: мол, не было голоса, а теперь появился. Что за ересь! Заблудший Мефистофель взял душу и подарил вместо молодости талант?
— Да! — сказал я возможно тверже. — И фамилия Мефистофеля мне известна.