Страница 39 из 169
Тронковский исподлобья взглянул на Галея, зажал бородку в кулаке.
— Профессор, мне не до шуток. И я не расположен повторять свои аргументы сейчас. Но если вы настаиваете... Да, я больше чем убежден надо остановиться. Остановиться, пока не поздно. И все позабыть, все начисто вытравить из памяти, из мозга... Все! Это единственный выход.
— Все забыть — единственный выход! И это говорите вы, молодой физик, коему волей господней было начертано вложить частицу своего разума в раскрытие одной из величайших тайн природы! А знаете ли вы, что ученые всех континентов еще не прикоснулись к этой закрытой странице мироздания даже на уровне научных гипотез?
На щеках профессора появились красные пятна, он говорил совсем тихо, но казалось, вот-вот потеряет контроль над собой. Но это только казалось. Кадиус, видимо, вовремя нажал на внутренние тормоза, спохватился.
— Простите старика, Ян, разволновался... — миролюбиво сказал он. — А все же согласиться с вами не могу, да и не имею права. Проснитесь, юноша, оглянитесь вокруг. Присмотритесь, что происходит в несчастном мире! Варшава, ваш родной город, лежит в развалинах. Улицы моего города осквернены сапогом вандалов. Но если бы только сапог был самой страшной угрозой... Танки, самолеты, пушки Гитлера — еще не самое ужасное из того, что есть и что может быть. Танки можно остановить с помощью танков, против бомбовозов пускают истребители, пушки уничтожаются такими же пушками в артиллерийских дуэлях... Ну а если Гитлеру будет дана в руки сила расщепленного атома? Не только мне, вам тоже, Ян, хорошо известны имена: Гейзенберг, Вейцзекер, Гартек. В институте кайзера Вильгельма, в Гамбурге, в Берлине немецкие физики лихорадочно ведут ядерные исследования уже на уровне практического решения задачи. Не надейтесь, этих людей не остановит заявление Эйнштейна о невозможности высвобождения атомной энергии. Они уже доказали обратное и активно работают на департамент вооружения третьего рейха. Вот вам печальная действительность, мой друг. Нетрудно представить себе ее ужасающие последствия. Скажите мне, что в данный момент сможет противопоставить расчлененная Европа, да и все человечество, безжалостной фашистской военщине? Что? Не прячьте глаза, Ян Тронковский! Единственный реальный способ уничтожить фашистов в их зловонном гнезде — это наши с вами трокады, мое и ваше детище, плод нашей общей изнурительной работы.
Нервно поглаживая бородку, Тронковский спросил:
— Уничтожить в гнезде... Как вы себе это представляете практически?
— Точно так же, как и вы! — отрубил Кадиус. — Эпицентр удара Берлин, радиальное расширение поражаемой зоны на двести — двести пятьдесят километров, и на нацистах можно поставить крест. Тело гитлеризма и его ядовитый дух исчезнут с лица земли, как страшный мираж. Это будет самая быстротечная война из всех, известных в истории. Нет, не быстротечная. Молниеносная! Миллионы людей вздохнут с облегчением. Планета, как живой организм после вмешательства хирурга, избавится от злокачественной опухоли. Конечно, появится рана, — Кадиус развел руками, — но она скоро заживет, о ней забудут, как забывают про выдернутый зуб или удаленный аппендикс.
— Ну что ж, профессор... Оставим на минуту то, что скажут потомки по адресу могильщиков целой страны. Предположим, что ваши сравнения успокоят нашу совесть. Предположим также, что мы присвоим себе право действовать от имени человечества. И все же вы не учли одно важное обстоятельство. Кому мы передадим наше открытие? Армия вашей страны, профессор, капитулировала. Регулярные войска моей родины потерпели в боях поражение. Воинские штабы ликвидированы, генералы, избежавшие концлагерей, натянули на себя гражданские костюмы и разбрелись кто куда. Где их искать? Вы не знаете, я тоже не знаю. Кто же, в таком случае, умело подготовит и со знанием дела направит удар трокад по вражеской территории?
— Согласен, друг мой Ян, тут есть над чем поразмыслить, — оживился Кадиус. — Но это уже детали, а с деталями всегда можно справиться.
— Но с теми деталями, о которых мы говорим, справиться невозможно, возразил Тронковский. — И я не отступлю от своего решения, профессор. Я встревожен будущим нашего открытия. Один неверный шаг, просчет — и все обернется бедой. Пока работа в стадии завершения, в самый раз свернуть и прекратить ее. Иначе может случиться непоправимое...
— На войне без жертв не бывает, — изрек Кадиус.
— К дьяволу такие теории, если они граничат с безумием! Мы с вами в состоянии сровнять с землей города, превратить в пустыню целую страну. Да, это мы можем. Но сможем ли мы в бою, на фронте применить свое открытие? Нет, не сможем! И вы это знаете. Вот почему я прекращаю исследовательскую работу, прекращаю раз и навсегда.
— Вы отступаете как трус, в предпоследнее мгновение, за несколько шагов до финиша. Будьте же ученым, черт побери, и оставайтесь им хотя бы полтора-два месяца, а потом можете от всего на свете откреститься, на все наплевать, если у вас девичьи нервы, и уйти в монастырь.
Брови Тронковского удивленно поползли кверху.
— Напрасно вы так, профессор. Мы не брали друг перед другом никаких обязательств. Мои взгляды вы теперь хорошо знаете. Тем не менее вам это не помешает принять собственное решение. Последние перед финишем шаги вы вольны сделать без меня, я вам не помеха.
Галей понял, что именно в эту фразу Тронковский вложил особый смысл. Слова поляка магически подействовали на Кадиуса. С профессора в миг слетело все напускное, наигранное. Сразу исчезла иллюзия внешнего спокойствия, которое он упорно демонстрировал перед Тронковским. Остались лишь беспомощность и растерянность.
Мозг Анри Галея работал с напряжением, но не все было ему понятно в этом словесном поединке. Не так-то просто оказалось непосвященному разобраться в потоке сложнейшей информации, который неожиданно обрушился на него.
Тонкие руки Жермен несколько раз приближались к лицу Галея. Она положила перед ним салфетку, поставила столовый прибор. Он слегка посторонился. Чувствовал на себе ее взгляд, это его беспокоило и сковывало, пальцы, державшие вилку, стали непослушными и неуклюжими.
— Месье чем-то расстроен?
В голосе Жермен появились едва уловимые новые нотки, и вся она сейчас казалась другой — исчезли отчужденность и холодок. Теперь он мог бы дать ей лет на пять меньше, чем в те минуты, когда впервые увидел. Она оказалась совсем молодой. Наверное, здесь, на вилле, ей живется не очень весело. Именно поэтому, оставшись наедине с Галеем, девушка вдруг невольно стала сама собой, стала человеком, у которого появилась возможность на какой-то миг отключиться от привычных забот и почувствовать себя непринужденно, как в домашней обстановке или в кругу друзей.
Удобно устроившись с ногами в мягком кресле, Жермен вдруг спросила, сколько Галею лет. Он пробормотал что-то себе под нос, не поднимая головы от тарелки. Тихий смех прошелестел по комнате.
— Другим устраиваете допросы, а из вас и слова не вытянешь. Что с вами, месье?
— Мадемуазель, я хотел бы...
— Если вы чего-то хотите, то обращайтесь ко мне по имени. Меня зовут Жермен. Может быть, скажете, как зовут вас?
— Анри.
— Вот и познакомились... Можете продолжать допрос, Анри. Вам ведь не терпится расспросить еще кое о чем, не так ли? Понимаю. Задание Дапью не из легких, да и вы, я вижу, не имеете желания свести свою роль к тому, чтобы сидеть внизу, в холле, с автоматом под полой пиджака. Ведь верно?
Галей, не отвечая, прошелся по комнате, чтобы выиграть несколько минут. Он прикидывал, не рано ли укреплять первую нить откровенности, что появилась между ним и этой черноглазой девушкой. Всегда осторожный, осмотрительный, он не полагался на первое впечатление, однако понимал, что на этот раз у него было слишком мало времени, чтобы продумать вопрос со всех сторон и все взвесить, прежде чем полностью довериться человеку. Сейчас он должен был решить не откладывая — да или нет.