Страница 37 из 63
Пресс-конференция состоялась в восемь часов вечера, потом попала на первые полосы газет и журналов. Лицо маленького Жоэля украсило обложки трех еженедельников. На двух из них рядом с ним красовались и другие звезды последних новостей: певица Сирвия — не путать с Сильвией! — вышедшая замуж за рокера Ритто, и серийный убийца, которого сотрудница полиции застукала на месте преступления и доставила в участок связанного, как колбаса. По этому поводу статьи помянули и телепередачу, во время которой у министра внутренних дел вдруг выросла полуметровая борода.
Все это, однако, было уже делом прошлым. Никто по-настоящему так и не дал разгадки появлению Эмманюэля Жозефа, а впрочем, до выборов оставалось всего пять дней. Что касается чудес, то они и в Лурде случались, но жизнь от этого не кончилась.
Инертность масс отнюдь не была чем-то новым. Один современный историк заметил, впрочем, что в наши дни Создателю было бы труднее извлечь человека из толпы, чем Адама из праха земного. Ибо демократия даровала массам чувство некоей правоты, тем более обоснованной, что они, эти массы, многочисленны, к тому же извлекают свой авторитет из самих же себя. И уж не Эмманюэлю Жозефу, будь он даже самим Христом, избавить их от этих иллюзий.
Впрочем, где-то он теперь?
Тот же историк, закоренелый «модернист», склонный к провокации, написал, что необходимо отделить Иисуса от церкви, ибо та была в прошлом орудием подавления, тогда как Иисус, восставший против тирании Синедриона, явился, таким образом, первым модернистом, «новой личностью» в истории. Доказательство: появление таинственного персонажа, которого сочли Иисусом, повергло французские власти в величайшее смятение.
Статья вызвала раздражение кардинала-архиепископа Менье, который, однако, воздержался от ответа на нее, сочтя, видимо, что чем меньше будут говорить об Эмманюэле Жозефе, тем лучше.
Все же порой прелат недоумевал: зачем Иисусу понадобилось вмешиваться в земные дела до Страшного суда? От этого один только разброд, и ничего более! Чтобы навести порядок в богословии? Но это значит ниспровергнуть все здание церкви! Мысли нечестивые, неуместные, неумные и неосторожные. Но прелаты происходят из мирян, так что вопреки событиям, к которым он оказался причастен в салоне Елисейского дворца, такие мысли тоже приходили кардиналу-архиепископу в голову.
Третья часть
Незнакомец с Таймс-сквер
29
Панк, стоявший перед магазином электроники, приобрел в голубом неоне его витрин какой-то нехороший оттенок. По счастью, лишь немногие знали природный цвет его лица — мертвенно-бледный, как у жмуриков из «Дворца ужасов» и прочих музеев восковых фигур, с той только разницей, что у него еще все было прихотливо усыпано угрями. Пожалуй, при такой голубой физиономии и обесцвеченных перекисью волосах, которые в искусственном свете стали зелеными, ему и в самом деле недоставало обаяния. Глаза прятались под черными выпуклыми очками, как у героев некоторых фильмов, вдохновленных очередной серией «Матрицы», этого гностического Евангелия.
Из-за холода он щеголял в фуфайке из искусственного медвежьего меха и в стеганой куртке с алюминизированным покрытием, блестевшей всеми огнями, а джинсы его были явно скроены на молодого слона, хоть тот их, конечно, носить бы отказался. Но главное, на ногах у него красовалась так называемая «спортивная» обувь известной марки, с лампочками, мигавшими на каждом шагу. Будто сойдя прямо с картинки продвинутого журнала мод, он, казалось, готовился к запуску в межзвездное пространство какого-нибудь телесериала для упертых подростков. Или же это был рэпер, недавно выведенный на орбиту славы ракетой с солидным запасом горючего и теперь ожидавший преклонения обожателей в храме своего культа, между Шестой и Девятой авеню. Полуобернувшись к соседу, он злобно изрыгнул с резким выговором Квинса нечто, при буквальном воспроизведении звучавшее примерно так:
— Эй ты, урод, дерьмом, что ли, зенки залил? Кончай мне копыта топтать!
Было 23.54. На Таймс-сквер толпилось около миллиона ньюйоркцев и приезжих. Все ожидали наступления Нового года и фейерверка, который должен был начаться с двенадцатым ударом.
— Да не трогал я твои говнодавы, — надменно ответил мужчина лет сорока, стоявший под руку с супругой. Он был облачен в длинное пальто и фетровую шляпу — отличительный признак несомненного угнетателя.
— Я что, не чувствовал? Колеса мне изгадить хотел!
— Что ты мог почувствовать? — возразил тот с презрением. — У тебя вся твоя обезьянья шкура еще дурью засыпана…
Панк окончательно развернулся и сграбастал своего собеседника за грудки.
— Стив! — крикнула супруга. — Пошли отсюда!
— Что ты сказал? Что у меня дурь на обезьяньей шкуре? — прорычал панк, дергая за отвороты пальто.
— Отвяжись, шимпанзе! Совсем спятил, ей-богу!
Панк сделал знак своим дружкам, насторожившимся уже при первых его воплях. Те приблизились — трое парней странной наружности, недвусмысленно отражавшей их представления о мужественности и соблюдении приличий. Они схватили человека в пальто, и панк врезал ему кулаком по печени. Жертва охнула и осела, но подручные хулигана не дали мужчине упасть. Панк приготовился еще раз ударить задевшего его драгоценные кроссовки.
— И все это из-за башмаков? — удивился какой-то человек не без возмущения.
Прозвучал предпоследний удар полуночи.
— А ты заткнись, коли зубы дороги! — завопил панк со звериной ненавистью.
Незнакомец положил ему руку на грудь и оттолкнул. Рот панка скривился — сначала от бешенства, потом — оторопи.
Прозвучал двенадцатый удар. Толпа разразилась ликующими криками. Люди обнимались. Как же — еще один шаг к могиле или урне для праха!
Панк вдруг оказался в каком-то дерюжном рубище, стоя босыми ногами на мокром тротуаре. И без очков.
Трое его дружков ошалело переглянулись, увидев и себя в таком же наряде, и выпустили свою жертву. Незнакомец наклонился к упавшему и попытался привести его в чувство. Жена побитого мужчины, сперва тоже было оцепеневшая, неожиданно рассвирепела и острым носком своего сапожка залепила панку между ног. Тот взвыл от боли.
Никто его не слышал. Вспыхнул фейерверк, исчертив небо множеством светящихся линий, похожих на след от взмаха волшебной палочки или на траекторию горящего самолета.
Незнакомец поставил пострадавшего на ноги и прислонил к стене.
Трое подонков потащили прочь своего хнычущего от боли и ужаса вожака.
— Но… но… как… кто вы? — бормотала женщина, хлопоча вокруг своего спутника. — Эти скоты… они же чуть его не убили!..
Пострадавший постепенно приходил в себя. А придя, стал пылко благодарить своего спасителя.
— Они поделом получили этот урок, — сказал тот, прежде чем раствориться в праздничной толпе.
Спутнице побитого показалось, что с незнакомцем была женщина.
О происшествии не упомянула ни одна газета, но все же оно имело довольно шумные последствия. Внезапно очутившись посреди холодного зимнего Нью-Йорка в каком-то дерюжном балахоне и босиком, без документов, без денег, без телефона, без ключей от машины и квартиры, панк Велвет Снейк, певец по роду занятий — если можно это так назвать, — был вынужден добираться пешком через сто одиннадцать кварталов в некий гарлемский бар «Силк», где у него и у троих его подельников были приятели. В новогоднюю ночь заведение, конечно, было набито битком. Появление босоногого квартета необычайно развеселило всех, кроме самих прибывших.
— Глянь, а волхвы-то малость припозднились!
— Какие это волхвы, их же четверо. Это внуки «Четырех Придурков»![45]
Хохот и насмешки лишь увеличили раздражение продрогшей четверки, и без того уже не в себе от бешенства и недоумения. К тому же у панка пропало восемь пакетиков чистейшего кокаина, лежавшие в кармане его куртки, две тысячи долларов наличными, записная книжка с адресами и ключи от «порше». Не говоря об остальном: о светящихся башмаках, очках от Армани, исполосованных джинсах, золотой зажигалке от Картье, бумажнике из белой крокодиловой кожи и кредитных карточках в нем. А главное, — о его самолюбии.
45
Намек на знаменитый комический квартет 40-х годов «Four Stooges». (Примеч. авт.)