Страница 41 из 49
Как и полагается, у тети Даши был супруг. Такая яркая личность не могла оставаться одинокой. Муж ее (назовем его дядей Петей: для меня, тогда юного, только что отслужившего, все более или менее взрослые люди делились на дядь и теть)… ну так вот, муж ее был мужчиной оригинальным. Чем? Во-первых, осанкой он не уступал свой жене, и хоть ростом особо не вышел и на голове вместо короны носил поредевший и поблекший ежик, но некая порода в нем чувствовалась. Он никогда не повышал голоса, не произносил нецензурных слов и дикцию имел артистическую, хотя был таким простым рабочим, что проще некуда. Одевался он всегда чисто и опрятно, и подозреваю, что заслуга в том не только его жены, — не раз видел, как мужик отпаривает свои брюки и аккуратно расправляет воротник и рукава, вешая сорочку в платяной шкаф.
А во-вторых… Он пил запоями, как многие вокруг, но ни разу я не видел его даже пошатывающимся. Только напряженно-ровная походка выдавала в нем стадию крайнего опьянения. Кстати, на работу и с работы он ездил на велосипеде, и езда, когда он был в известном состоянии, была такой же строго целенаправленной. Но когда одуревший от водки бедолага, спрыгнув с рамы, входил в калитку, то тут же ронял велосипед и падал без памяти. И тетя Даша, как-то не слишком уж серьезно ворча, затаскивала его в дом и укладывала на кровать. Она мне рассказала, что однажды, рухнув таким образом, дядя Петя ударился лбом о край ступени и рассек его, да так, что кожа, как скальпированная, задралась кверху и обнажилась лобная часть черепа. Запаниковавшая было жена быстро взяла себя в руки: бежать куда-то и звать на помощь некогда, телефона нет, надо самой что-то придумать. И вмиг придумала: понеслась на кухню, натолкла ножом луковицу и с ней в жмене выскочила обратно. Отрезвевший от удара дядя Петя, осознав свою беспомощность, спокойно сидел на земле, ожидая скорого конца. И жена с решительностью львицы шмякнула ему на окровавленный череп луковую кашицу и ничтоже сумняшеся натянула сверху кожу, закрыв разрыв.
— Он тут же отключился. Потерял сознание. Но я знала, что от лука не умирают, поволокла его к кровати, там туго перевязала лоб и пошла в огород, переживать. И что? Вон, живой бегает, даже шрама не осталось.
Впрочем, поскольку запойные процедуры хозяина не нарушали общего покоя в доме, а я днем работал, вечерами гулял и всего этого безобразия просто не замечал, жизнь моя у них продолжалась без каких-либо проблем.
Кстати, хоть это и не имеет какого-то значения, но в свое время дядя Петя сидел тоже, как и многие вокруг. Как-то на крыльце, оглаживая свою раздобревшую дворнягу, он мечтательно произнес:
— О, какая ты стала, Альма. Котлеты бы из тебя вышли отменные…
И, заметив недоумение в моих глазах, пояснил:
— Мы в Сибири, бывало, и собак ели. Сначала с голоду, а потом понравилось. Вкусно очень…
Кстати, у них была и яркая пятнистая кошка, которая ходила в поля мышковать, а принеся добычу, обязательно клала угощение к ногам собаки. И тут начинался театр. Собака нюхала мышь и в гордом стеснении задирала голову, кошка же подкладывала добычу еще ближе, и после нескольких таких предложений собака сдавалась, аккуратно отгрызала половинку порции и проглатывала. И тогда кошка набрасывалась на оставшуюся часть. Таким образом, все оставались довольными. О, стоило бы посмотреть, как они знакомили друг друга с новорожденными щенятами и котятами, поднося их друг к другу по одному, с обнюхиваниями, облизываниями…
Впрочем, речь не о том.
Ну так вот. Однажды, придя домой в обеденный перерыв, я увидал тетю Дашу необычайно взволнованной. Она мне прошептала, кого-то таясь и в большой тревоге:
— Деньги надо спрятать, сейчас все пропьет.
— Что случилось?
— Да Петя опять запил, еще и бидон браги поставил. Как прикончит ее, начнет все пропивать.
— Но он же на работе.
— Нет, спит. В отпуске он, так что отгуляет как полагается.
— И здорово пьет?
— У-у… Все из дому тащит. Постели, костюмы, мои безделушки — ни чему цены нет. А деньги я, если успею, прячу — потом-то жить надо.
— И что пьет? — не совсем ловко поинтересовался я. — В смысле, когда все пропьет.
— Как водка закончится, брагу — самогонку не успевает выгнать. Потом одеколоны всякие, жидкость от клопов, политуру, клей, даже зубную пасту… Все, что ни попадется, лишь бы зверя своего ублажить.
— А потом?
— Потом болеет долго, с месяц. И на перерыв. Отойдет маненько, приосанится, как будто ничего и не было, начнет вещи вновь покупать. И так до следующего раза.
— И часто это повторяется?
— Последнее время все чаще. Уж не знаю, как с ним доживать буду.
После этого разговора я стал замечать, что в доме этом действительно не все в порядке. В такие дни волнение хозяйки передавалось и мне. Подумывал уже переселяться, но больно спокойно у них прежде жилось.
Так продолжалось какое-то время, как вдруг, листая один из литературных журналов, на последних страницах в рубрике «Это интересно» я нашел заметку о странном случае, произошедшем где-то в Америке. Некая мадам, принимавшая по своим женским надобностям трихопол (почему-то жидкий), вдруг обнаружила на столе пустую бутылку от лекарства, а в постели — своего супруга в сильной стадии опьянения, что случалось с ним не реже, чем с нашим дядей Петей. Перепугавшись, она потащила мужа к врачам, но те, проверив его хорошенько, ничего, кроме отменного здоровья, не обнаружили. Тогда эскулапы стали всесторонне изучать лекарство и выяснили, что побочных отрицательных явлений трихопол не вызывает.
На том все бы и успокоились, однако через какое-то время супруга с удивлением стала замечать, что муж ее не пьет. Месяц, два, три не пьет, и даже на праздники отказывается, заменяя стакан виски стаканом чая с вареньем. Дотошная женщина вновь поволокла супруга к медикам, те вновь поизучали это лекарство и выяснили, что трихопол, кроме всего прочего, восстанавливает поджелудочную железу. Да так идеально восстанавливает, что она становится новенькой, как у младенца. А здоровой поджелудочной железе алкоголь ни к чему и даже противен. И вообще человека, принимающего трихопол, начинает воротить от пищи и питья, приносящих вред организму.
Изумленный такой забавной заметкой, поспешил я рассказать о ней тете Даше. Она тут же сгоняла в аптеку, там по закону подлости такого лекарства не оказалось, но женщина уже «закусила удила». На следующий день с раннего утра моя хозяйка помчалась в областной центр, якобы навестить дочь, ту самую, некогда спасенную разжеванным горохом и молитвой, а вечером показала мне не бутыль, а коробочку с таблетками.
Надо сказать, что все наши приготовления к задуманной акции проводились в великой тайне. Жидкость мы надеялись смешать с водкой или с запивкой, но как поступить с таблетками, не знали. Был проведен соответствующий эксперимент, одну таблетку мы с великим сожалением рискнули разбавить в рюмке водки, но она дала меловый осадок, а я не смог утвердительно сказать, обладает ли этот осадок целительными свойствами. Может, стоило пьянчужку обмануть, сказав, что таблетки эти от чего-то другого? Но хозяйка утверждала, что дядя Петя в принципе ни на что не жалуется и ни за что добровольно пить какое-то лекарство не станет, а в подвохе заподозрит. Так что одно время нам казалось, что идея наша обречена на провал, и несколько дней мы ходили удрученными. Но как-то утром я увидел тетю Дашу веселой, вопросительно приподнял брови, и она мне поведала, что ночью (вы ведь знаете, как это бывает) уговорила мужа попринимать лекарство, признавшись, что оно для трезвости, и он уже проглотил одну таблетку.
Занятый своими делами, я не наблюдал, как продвигался процесс лечения бедолаги, но через некоторое время тетя Даша поведала мне, что дядя Петя пить бросил, с работы возвращается трезвым, очередной бидон браги не поставил и вообще превратился в абсолютно примерного человека.
А потом и я стал свидетелем странного случая. Как-то, заглянув домой в обеденный перерыв, обнаружил в маленькой прихожей (используемой под столовую) гостя, с виду работягу, на столе — бутылку водки, а в гардинах — прячущуюся тетю Дашу с горящим взором. За перегородкой у плиты дядя Петя жарил на сковороде грибы с картошкой.