Страница 23 из 95
Конца фразы Сергей не услышал — он уже спал.
Рассеивается дымка, открывая уютный полумрак маленького ресторанного зальчика — из тех, где в стоимость блюд входит возможность пообщаться без воплей попсы и отвязно балдеющих недоумков.
Напротив Шабанова двое: вальяжный господин в темно-сером идеально сидящем костюме — породистое лицо, уложенная волосок к волоску прическа, благородно седеющие виски… этакий стареющий светский лев, и напряженно подавшийся вперед бородатый джеклондоновский тип в ручной вязки свитере с растянутым воротом, открывающим простенькую фланелевую рубашку.
Пообочь, глядя на истекающую прозрачной слезой семгу и вазочки с черной икрой, сопит Венька. На Леушине тесноватый школьный костюм, шею сдавливает галстук, на конопатую физиономию налеплена скучающе-надменная мина…
— Да вы ешьте, не стесняйтесь! — подбадривает Вальяжный, не притрагиваясь, однако, ни к одному из украшающих стол деликатесов.
Рядом с затаившимся в укромной нише столиком бесшумной тенью возникает официант, перед глазами Шабанова на миг зависает тощая, как элитная топ-модель, бутылка с незнакомой этикеткой. Вальяжный чуть заметно кивает. Тихо булькая льется в бокалы вино.
Дождавшись когда официант уйдет, Бородатый что-то говорит Вальяжному. Общаются по-норвежски.
— Так вы утверждаете, что никаких чертежей не существует? — переводит Вальяжный. В голосе медово сочится благожелательность.
— Зачем они мне? — пожимает плечами Тимша. — Шняки и отец мой строил, и дед…
Тимша! Вот оно что! Сергей заворочался, пытаясь вылезти на поверхность…
— Вас что-то тревожит? — тут же спрашивает Вальяжный, пристально вглядываясь в лицо Шабанова.
Нет, вылезать рановато. Сначала надо разобраться, что здесь происходит. Сергей затих, готовый в любой момент перехватить управление телом — хватит, накатался предок, пора и честь знать!
— Нет… а должно?
Тимшиной невозмутимости можно позавидовать. Ведь почуял же серегино присутствие. Не мог не почуять!
— Что вы, что вы! — добродушно усмехается Вальяжный. Я целиком на вашей стороне!
— Тогда зачем вам чертежи? — холодно спрашивает Леушин. — Мы не чертежи продаем — лодку. О ней и говорить надо. И о цене.
Оба-на! Парни затеяли международный бизнес. Круто. Не лопухнулись бы — эта добродушная акула кого хочешь не икнув схряпает. По холеной морде видно.
Вальяжный неторопливо пригубил наполненный официантом бокал. Ни Тимша, ни Венька не шевельнулись.
«Что ж они не жрут-то, а? Хоть бы хлеба кусок! Намазать булочку маслицем, икорочки сверху… Дайте пожрать, гады!» Сергей потянулся за вилкой… хотел потянуться, жаждал! Рука по-прежнему недвижно лежала на колене.
— О цене… — задумчиво тянет Вальяжный. — Согласитесь, десять тысяч долларов — деньги немалые… особенно кэшэм… Вы же предпочитаете кэш?
«Чего?» — Тимша недоуменно поворачивается к Леушину… Стоит ему раскрыть рот, и образ серьезных людей псу под хвост. Плакали тогда денежки — кто ж лохам платит? «Наличкой, дубина! Жабьими шкурками! — взрывается Сергей. — из рук в руки, без налогов и сборов в пользу голодных чиновников!»
Тимша внутренне вздрагивает — кому приятен ор засевшего в голове чужака? Впрочем, он тут же приходит в себя — видать, ждал гостя-то…
«Серега? Ты? А я шняку продаю! Как там наши? Заборщиков еще сердится? — незаконченные вопросы и бессвязные восклицания — шквалом на голову. Сталкиваются, налезают друг на друга — успевай распихивать, чтобы не захлебнуться. — Где вы? А я… кстати, что такое «жабьи шкурки?»
«Шкурки? — цепляется за последний вопрос Сергей. — Заморские деньги — толковые люди обозвали, оно и прижилось. Ты лучше о другом — кэш, это почти незаконно, тебе крючок в наживке подсовывают.»
Вот… сказал, а сам подумал, мол, откуда столько заботы о влезшем в чужое тело предке? О другом надо — о возвращении. Хватит, намыкался! Как там дела, видите ли интересуется… иди и посмотри!
Вроде ни слова не сказано, даже мысленно, а Тимша съежился, как от удара… это он здесь такой храбрый — думает, раз мечом в морду не тычут, значит и бояться нечего… Щас! Что Вальяжный, что Кафти… еще посмотреть, кто хуже.
«Скажи, пусть деньги через банк проводят — Леушин поймет, о чем я.»
Тьфу! Словно кто за язык тянет. Какие подсказки? Гнать Тимофея надо — в прошлое, к любимому Заборщикову!
— Мы предпочитаем вести дела через банк, — послушно повторяет Тимша.
Вальяжный удивленно вздергивает брови.
— Через банк? У вас есть счет? Документы на шняку? Юноша! Вы не понимаете, как это затянет дело!
— Ничего, мы не спешим, — включается в игру что-то сообразивший Леушин. — А документы у нас есть — до последнего чека.
Вальяжный впервые хмурится. Бородатый, от нетерпения ерзая по мягкому стулу, ждет перевода.
— Kva vil de ha? — не стерпев вынужденной отстраненности, спрашивает он. /Что они хотят? (совр. норв.)/
— Offisiell transaksjon og overførsel gje
Бородатый холодно щурится, от былой небрежности не остается и следа, теперь любому видно, кто за столом хозяин.
— Eg vil ha de
Разговор по-норвежски затягивается, Тимше скучно и немного тревожно. Чтобы отвлечься он делает бутерброд.
«Давно бы так! — Серегин вопль едва не взорвал череп. — Икры побольше! И масла, масла!»
Вальяжный, словно услышав, поворачивается в его сторону, звериный оскал растягивает жирно блестящие губы.
— Хфатит спать, сопаки! Пора рапотать!
Ресторанный зал смазывается, уходит из фокуса, маслом в казахском чае растекается вожделенный бутерброд…
«Стой! Куда? Мы так не договаривались! Я не хочу-у!!!»
— Плохой монах — сопсем плохой! Нелься мноко спать! Голофа полеть путет… спина полеть путет!
Кнут раскаленным прутом впивается в кожу… Шабанов не может сдержать вскрик.
«Сволочь! Гнида! Чтоб ты сдох!!! Чтоб у тебя…»
Сергей вскочил, давя рвущийся наружу вопль. В шальных глазах до сих пор ресторанный зал — вот он — протяни руку! Нет… уже не дотянешся… вместо кабака — опостылевший яхт, вместо метрдотеля — гнусный швед… и никаких надежд.
— Тфой ета, monker! — идущий вдоль поморов финн сует кусок поросшей зеленью лепешки и прокисшую норвежскую селедку. — Сначала ета, потом рапотай! Секотня мноко рапотай!
На запивку — забортная вода. Сергей закрывает глаза память еще удерживает запах дорогого французского вина…
Кафти сдержал слово — заданный ритм еще до полудня насухо выжал остатки сил. Ветер, попутный до Каяниборга, обернулся встречным, заставил убрать паруса. Вся работа — на плечи, на стертые до кости ладони…
К полудню Шабанов мечтал о смерти. Небытие казалось избавлением — ни боли, ни горечи… покой… после нечеловеческих мук — блаженный покой.
Смерть не пришла.
Когда швед внезапно переложил румпель, уже смеркалось. Яхт свернул к правому берегу, вошел в речушку-приток.
Сиплое «и-и р-раз!» выматывает жилы… мир почернел… Вечер? От зажженного на носу яхта факела по воде бегут блики, прячутся в прибрежном кустарнике… им хорошо — они могут сбежать…
Скрипят уключины, плещет о борт волна… тело работает без участия мозга… отделившийся разум превращается в арену для… как бы помягче… размышлений.
«Дурак! Идиот!! Кретин безмозглый!!! Ведь мог же домой вернуться, мог! Чего тянул, чего ждал?! Послушать, о чем говорят, захотелось? Послушал!» — ругань лилась непрерывным потоком. А что еще делать? Хвалить себя за проявленное благородство? — «Подсказал предку, как с акулами бизнеса держаться! Мог бы сейчас икру на ветчину намазывать. И десять штук зеленью никуда бы не делись — шняку в прошлое не утащишь! Мог то, мог се… или… не мог?»