Страница 39 из 42
– Я не буду говорить сейчас, что влюблена в Теда, потому что сама не знаю, влюблена или нет и что это за любовь; я только знаю, что не влюблена в него так, как тогда, когда мы поженились, и до этого, и потом. Честно сказать, я этим вопросом не очень-то задаюсь, если вообще задаюсь. Но если б и была влюблена, если была бы уверена целиком и полностью, тебе все равно не сказала бы. Смешно, когда женщина говорит такие вещи любовнику, а мужчина – любовнице, тем более когда любовник не случайный, а кто-то, кого знаешь уже не первый день, кто-то, к кому хорошо относишься. Я не могла бы говорить об этом с тобой даже при полной уверенности. Но и необходимости нет. Могу сказать тебе, что мне нравится с ним жить, ты уже знаешь – и этого довольно. Дело не только в том, что мне с ним хорошо, а в том еще, что я привыкла. Это – вариант жизни, который я выбрала, вот и держусь его, и не ищу других вариантов, возможных в моем случае; уж не говорю о невозможных. И при таком варианте нет никакого противоречия в том, что у меня есть любовник, не было бы даже, если бы я тебе сказала, что люблю Теда больше всего на свете, хоть и выставила бы себя смешноватой.
Я сказал:
– Любовники неспешны, они полны причуд, они полны восторга; может, в этом все дело? – И подумал, что я был неспешен и был полон причуд также и с Мюриэл, ложной толстухой из Уичвуд-Форест, но отнюдь не был полон восторга.
– Ты глуп, – сказала мне Клер Бейз, как уже сказала однажды, пятого ноября, у себя в кабинете в колледже Всех Душ, на Катт-стрит, напротив Корпуса Радклиффа, и, стало быть, она вторично назвала меня глупцом (но я не обиделся ни в первый раз, ни во второй): она разозлилась на меня за иронический комментарий и, несомненно, за то, что я ее перебил, когда она решительно завладела разговором и собиралась закатить мне речь для малых деток, – бегло обозреть весь ход сближения, свершения, отдаления; отдачи полной, и битвы, и сомнений; и смеха, и ревности, и охлаждения (тем покончив с этой скукой). – Ты глуп, – сказала она мне. – Да, вы, любовники, неспешны, и вы полны причуд, и вы полны восторга, но длится это недолго, и тем лучше. В этом и состоит ваша роль, а также ваше очарование. И моя роль тоже, поскольку я – твоя любовница, не забудь; да, моя роль тоже, хоть ты и не женат. Наше дело – не длить подобных связей, не тянуть, не застревать: если продлить дольше чем следует – конец очарованию и начинаются трагедии. Трагедии глупые, трагедии, которых можно было избежать, которые накликали на себя сами любовники.
Я сказал:
– Что-то я не заметил, чтобы в наши времена происходило так уж много трагедий. – И подумал: трагедии между Клер Бейз и мною исключены, не произойдут ни в Оксфорде, ни в Рединге, ни в Брайтоне. Ни даже на станции Дидкот.
– Неважно, когда они происходят, в наши времена или в другие, времена все похожи друг на друга, хоть с виду это не так. Кто знает другое время, кроме своего? Тридцать лет назад, то есть в мое время, я вот видела одну трагедию, возможно, она была глупой; и с тех пор, а вернее, после того, как я узнала, что ее видела, я всю свою жизнь стараюсь быть неуязвимой, достаточно пессимистичной и холодной, чтобы сохранить неуязвимость перед глупыми трагедиями, чтобы выработать иммунитет против них, чтоб их не накликать. Ты ничего такого не видел и еще можешь себе многое позволить, но я не могу. Да и не хочу.
Вот тогда-то Клер Бейз, лежа на кровати и видя с одной стороны пляж и море, а с другой – нелепую пародию на индийский дворец, крупным же планом – того, кто шестнадцать месяцев был ее любовником и кому предстояло в самом скором времени расстаться с этой ролью, вот тогда-то Клер Бейз, повторяю (мужчиной быть бы ей), изъявила готовность вспомнить вслух те времена далекие. Вот тогда беседа между любовницей и любовником перестала вестись на ровной почве, и без утайки, и с устремленностью в будущее и повелась по почве неровной, в затуманенности тайны и с устремленностью в прошлое. «Слушай», – сказала она, и закурила очередную сигарету, и оперлась головою на руку, втиснув локоть в продолговатую подушку супружеской кровати (такую приняла она позу, чтобы рассказать мне мелодраматический эпизод, повествовавший о вполне конкретной смерти при нескольких свидетелях, хотя в живых остался только тот, кто вспоминать о ней не мог). «Слушай», – сказала она, и я снова повернулся лицом к ней, когда она так сказала; я снова повернулся спиной к окну, выходившему на сушу; и когда повернулся, невольно заметил: после того как она переменила позу, чтобы лечь на бок и лицом ко мне, от резкого движения юбка ее задралась еще выше, было такое впечатление, что юбки вообще нет. «Слушай, – сказала она, – у моей матери был любовник, и все продлилось слишком долго. Его звали Терри Армстронг, мне неизвестно, кто он был, чем занимался, об этой истории я узнала намного позже того, как она произошла; а произошла она, когда мне было всего три года. Он не оставил никаких следов. Только когда я достаточно повзрослела, чтобы задавать себе вопросы, все больше и больше вопросов о своей матери, я смогла расспросить других, но мне удалось добиться лишь одного ответа, лишь одной версии, и мне пришлось принять их на веру, потому что они были единственными. Мой отец всегда хранил и хранит страдальческое молчание, и, может быть, не только потому, что не хочет говорить, но и потому, думается мне иногда, что, наверное, всего не знает, не мог бы рассказать всю историю целиком. Единственно кто согласился рассказать мне всю историю, много лет спустя, была госпожа Мунши, Хилла, моя няня, она была при мне в Дели. Отец всегда отказывался отвечать, когда я расспрашивала его либо обвиняла, а значит, отказался опровергнуть, так никогда и не опроверг то, что я рассказала ему в тот же самый день, когда услышала рассказ няни. Стоило мне завести этот разговор, он вставал и выходил из комнаты, и лицо у него затуманивалось; а я шла за ним по пятам и настаивала до самой двери его спальни, а он запирался там и выходил только через несколько часов, к ужину, словно ничего не случилось. Но с тех пор тоже прошло уже много времени, я давно перестала требовать отчета, настаивать, больше не пытаюсь заговаривать об этом ни с ним, ни с кем бы то ни было; а Хилла давно умерла, здесь, в Англии, где поселились ее дети и остались внуки. Даже не знаю, следует ли мне говорить об этом с тобою, да все равно, и к тому же ты очень скоро уедешь»; и я подумал: «Необходимости в этих объяснениях нет, но все равно и приятно, и почетно, что она их дает, словно это необходимо нынче ночью здесь, в Брайтоне»; и еще я подумал: «Это правда. Как только я уеду, какое значение будет иметь хоть что-то, что происходит сейчас. Я не оставлю никаких следов. Как Терри Армстронг». И мысль моя еще задержалась на этом имени: «Терри Армстронг». Но пока мне думалось так, Клер Бейз все говорила и говорила, и взгляд ее становился все неопределеннее либо все пристальнее, потому что глядела она так, как глядят – тот же самый взгляд, – когда вспоминают, и пересказывают то, о чем вспоминают. «По словам няни, этот Терри Армстронг – а кроме имени она о нем ничего не знала – был восторженный и полон причуд, каким и должен быть истинный любовник. Один из тех мужчин, которые пишут вам письма и стихи достаточно всерьез и достаточно иронически, поднимают вам настроение, заражают жизнерадостностью, и когда чувствуешь, что тебя любит такой человек, слишком хочется смеяться, слишком верится в иллюзии. Он появлялся и исчезал, и было неизвестно, когда появится снова; он жил в Калькутте, может, тоже состоял в дипломатическом корпусе, может, нигде не служил, второе вероятнее, это имя не было обнаружено в архивах корпуса, я туда посылала запрос в ту пору, когда любопытство донимало меня гораздо сильнее, чем сейчас. Может, это и не было его настоящее имя, не знаю; может, его настоящее имя знала только моя мать, а может, и она не знала. Во всяком случае он уже пожил в Индии какое-то время либо же бывал здесь раньше, потому что с няней он иногда общался на хинди, чтобы сделать ей приятное, как сама она говорила. Делал приятное няне, делал приятное моей матери – такое впечатление, будто это и было главным его занятием. Для няни все представления о нем только к этому и сводились – к имени да к обходительности, ей в голову не приходило наводить справки, не ее это было дело, ей хватало его имени: он был мистер Терри Армстронг или Армстронг-сахиб, точно так же, как мой отец был мистер Ньютон или Ньютон-сахиб, а я мисс Клер, дочь хозяина дома; и няне было безразлично, кто мы такие, прочее ее не интересовало, она не знала ничего, кроме имен. Тайная связь моей матери с Терри Армстронгом продлилась почти столько, сколько длится наша, – полтора года, и хоть отец мой как будто ничего не замечал, все же узнал о ней задолго до развязки и смирился; или притерпелся, или сделал вид, что притерпелся; может, надеялся, что его переведут в другое место или что переведут Терри Армстронга, если тот принадлежал к дипкорпусу либо служил в какой-то фирме, – дипломаты нигде надолго не застревают, и чужеземцы тоже не застревают, если не связаны супружескими узами, вот и ты тоже не останешься здесь больше. Пунктирность ситуации очень помогает справляться с разными затруднениями; возможно, Терри Армстронг появлялся наездами, жил за сотни миль от Дели и преодолевал это расстояние только по оказии, а потому ситуация, может быть, казалась отцу не такой уж невыносимой и он был склонен выжидать, как, может быть, выжидает твоего отъезда Тед, если что-то заподозрил. А может, и я сама. Не знаю. Я уже давно отказалась от попытки выведать что-нибудь у отца, в свое время помучила его достаточно, и жилось ему, надо думать, не очень-то уютно, если правда то, что рассказывала няня. А похоже, правда». «Что еще рассказала няня?» – спросил я, глядя на нее, как из рамки, потому что стоял спиной к моему окну (окну, выходившему на сушу); но мысли мои почти всецело были заняты именем – Терри Армстронг, – хотя я еще не решался зайти дальше мысленного повторения этого имени, всего только имени. «Терри Армстронг, – снова подумалось мне. – Имена о многом говорят». «А еще няня рассказала, что моя мать забеременела, – ответила Клер Бейз, – и она думала, что от Терри Армстронга, хоть уверенности у нее не было; а может, уверенность была, но ей не хотелось в нее уверовать. Как бы то ни было, ее сомнения, притворные или непритворные, были последней каплей: терпению и выдержке отца пришел конец. Что отец узнал об этом, мне известно наверняка, потому что няня Хилла слышала урывками их разговор, по всей видимости – последний. Последний разговор, последний раздор». Клер Бейз повернулась, изменила позу: ноги теперь оказались на подушке, подбородок она обхватила ладонями, оба локтя уперлись в изножие кровати. Теперь я видел верхнюю часть ее бедер и начало ягодиц, обтянутых колготками. И я подумал: «Принять такую позу ненамеренно можно только при полном доверии к тому, кто смотрит, когда это брат или муж, когда ты в своей семье. Я не муж ей и не брат, я ее любовник-иностранец; и любовником скоро уже не буду. Но этой ночью она рассказывает мне семейную тайну». «Однажды ночью, мне в ту пору было три года, я уже давно заснула, а няня Хилла прилегла несколько минут назад, и вдруг она слышит – я плачу. Она встала и пришла, как всегда, утешать меня и успокаивать и убаюкивать какой-нибудь песенкой; и вот тут-то она и услышала то, от чего я проснулась и расплакалась: мои родители только что вошли к себе, и из их спальни, рядом с моей, слышались крики, а иногда стук от удара – каблуком об пол, кулаком по столу. Няня испугалась, сразу же запела, чтобы заглушить крики и преодолеть собственный страх, хотя минутами голоса так повышались, что снова заглушали песенку няни, и ей приходилось прерывать песенку, и тогда она поневоле слышала обрывки фраз. Несколько фраз, точнее восемь отдельных фраз, услышанных попарно; по моему требованию она мне их столько раз повторяла, что сейчас у меня такое ощущение, будто я сама их вспоминаю. Наверное, и я тоже слышала их тогда, но невозможно, чтобы запомнила, и вспомнить лицо матери я теперь тоже почти не могу. Однако же фразы эти помню, вначале я их записала, а потом они мне врезались в память без всяких усилий с моей стороны; и знаю, что одна из фраз, ее сказала моя мать, как передавала няня, была такая: „Но я не уверена. Том, может, он и твой". И знаю, что ответил отец: „Твоего сомнения достаточно: моим он не станет и стать не может". И знаю, что спустя какое-то время мать сказала: „Сама не знаю, чего хочу; если б знать, устала я оттого, что не знаю". И отец ответил: „Зато я знаю, и устал оттого, что знаю и не знать не могу". Третья фраза матери была такая: „Если хочешь, уйду завтра же, но девочку возьму с собой". И отец ответил: „Не тебе ставить условия, ты возьмешь с собой то, что на тебе, и то, что у тебя внутри, и скорей всего Клер тебе больше не видать". И спустя еще какое-то время до няни донеслась последняя фраза, которую она услышала от моей матери: „Я больше не могу, Том", – сказала мать. И отец мой ответил: „И я не могу, с меня хватит". Няня Хилла пела все тише по мере того, как стихали голоса; и вот голоса смолкли, но не успела я заснуть снова, рассказывала няня, как дверь моей комнаты отворилась и появилась фигура отца, он стоял против света. Порога не перешагнул. „Девочка спит?" – спросил отец. Няня поглядела на него и приложила к губам указательный палец, и отец, понизив голос, добавил: „Миссис Ньютон уезжает из дому завтра рано утром. Девочке лучше не видеть ее отъезда. Нынче ночью пусть поспит у вас". Дверь снова закрылась, и тогда няня, бесшумно двигаясь и не выключая света, выполнила его приказ: взяла меня на руки и унесла к себе в комнату, где мы и пробыли остаток той ночи. Меня она уложила к себе в постель, а сама спала на стуле, все время настороже». Клер Бейз умолкла, сделала паузу. Встала с супружеского ложа, которое занимала в одиночку, и пошла в уборную, и хотя мы были близки, все же не настолько, чтобы она не закрыла дверь. И все же я не мог не расслышать, как что-то льется в воду, и пока слышал, снова подумал: «Терри Армстронг», – подумал я; и на этот раз подумал еще: «Армстронг – распространенная фамилия, Терри – тоже распространенное имя, уменьшительное от Терезы, когда речь о женщине, а когда о мужчине – от Теренса. Но Армстронг – очень распространенная фамилия, Армстронгов тысячи в Англии, и так было всегда, их столько же, сколько Ньютонов, и больше, и почти столько же, сколько Блейков, а вот такая двусоставная фамилия, как Кромер-Блейк, встречается редко. И Терри, он же Теренс, тоже очень распространенное имя, хоть и не настолько, как Джон, или Том, или Тед; Тед – это от Эдварда и Теодора, Армстронг, – подумал я. – .Армстронг" по-испански „Брасофуэрте[69]"». И когда Клер Бейз вернулась, она села на кровать и оперлась поясницей на сложенную вдвое подушку, а спиной – о стену. Закурила очередную сигарету и подогнула ноги, и юбка снова задралась. Она успела ополоснуть лицо, и взгляд у нее был уже не такой пристальный. нить рассказа она не потеряла. «На следующее утро матери уже не было дома, – сказали, она отправилась в поездку на несколько дней. При мне по-прежнему была няня Хилла, и с того дня она не оставляла меня ни на миг, всегда-всегда была при мне, пробыла все те годы, пока мы оставались в Дели, никуда не переезжали, несмотря на все что случилось. Няня уже не смогла восстановить контакт с моей матерью, а с Терри Армстронгом и подавно, не знала даже, где его искать. Отец, к тому же, на это время учредил за нею надзор, она должна была безотлучно сидеть со мной дома, не отходя ни на миг, и с тех пор она так и жила: была со мной безотлучно, не отходя ни на миг, пока мы наконец не уехали из Дели, а она предпочла остаться. Няня Хилла так никогда и не узнала, что было с моей матерью в те дни, но можно предположить, что мать бросилась к Армстронгу и укрылась с ним где-нибудь в гостинице или дома у каких-то его знакомых в Дели, какие-нибудь индийцы, вряд ли кто-то из британской колонии – матери было бы непросто объяснить им, что произошло. В те дни беременность моей матери уже стала заметной, рассказывала няня, и черты лица стали расплываться, и тело тоже; может, поэтому ей и пришлось заговорить с отцом, рассказать ему всё в ту ночь, после которой ей пришлось уйти из дому. И няня не знала, был ли Терри Армстронг в то время в городе, был ли там в ту ночь, после которой мать ушла из дому, ждал ли ее где-нибудь в то утро или она смогла дозвониться до него только позже, а потому вначале была одна. Няня говорила, Терри Армстронг никогда не казался ей деловым человеком либо состоятельным, он казался ей мечтателем, так определяла его няня: мечтатель, этим самым словом. О нем вспоминала, что всегда был в прекрасном настроении и непрерывно сыпал шутками. Рассказывала, он частенько вытаскивал из кармана плоскую металлическую флягу-портсигар и с хохотом подносил к губам матери и даже к няниным, а те, смеясь, отказывались, и тогда он разглагольствовал, размахивая флягой-портсигаром, провозглашал заздравные тосты за каких-то англичан – их фамилии для няни ничего не значили – и прикладывался к фляге надолго и весело, хотя пьяным няня никогда его не видала. Мать всегда смеялась, смеялась всему и надо всем на свете, как смеется молодежь, как смеялся сам Армстронг: вечные шутки, говорила няня, сплошной хохот». И пока Клер Бейз рассказывала о человеке, о котором не знала ничего, кроме имени да одной из черт характера, я, наконец, покинул свой пост у окна, подошел к кровати и сел возле изножья на пол, чтобы лучше слышать и меньше думать. Но все-таки не упустил мысли, быстрой и краткой, единственной, которая пришла мне в голову (пока я подходил к кровати, ощущая песчинки в носках, и садился на пол возле изножья), и мысль эта была всего лишь имя: «Теренс Айан Фиттон Армстронг». «Четыре дня спустя после ночной ссоры мы увидели его, Терри Армстронга. Мы увидели его – няня, и я, и, возможно, мой отец, хоть отец так и не признался, а мне не вспомнить, как не вспомнить фраз, из-за которых тогда, ночью, я проснулась и расплакалась. А может, я надолго забыла то, что увидела, и лишь гораздо позже, когда обо всем узнала – и узнала, что все происходило у меня на глазах, – мне снова как будто вспомнилось все то, что, по рассказам няни, я тогда увидела собственными глазами. Очень может быть, что если сейчас рассказываю обо всем этом так, словно вспоминаю, то лить потому, что теперь всё знаю и вот уже столько лет представляю себе все, что происходило. Но мне никак не уйти от мысли, что я знаю, потому что видела собственными глазами, понимаешь, и даже если тогда ничего не поняла и мне теперь нечего искать у себя в памяти, все равно я вспоминаю, потому что знаю». И пока Клер Бейз, которая раньше была Клер Ньютон, рассказывала мне то, что знала и помнила о другой Клер Ньютон, носившей в девичестве другую фамилию, мне неведомую (вернее, пока девочка Клер рассказывала мне о своей покойной матери), я все время думал о фамилии Армстронг; и подумал на сей раз (слушая, как мне рассказывает эту историю, такую мелодраматическую, одна из тех, кто все это видел): «Этого не может быть, нет и не будет, Армстронг – очень распространенная фамилия, и Терри – распространенное имя, есть тысячи Терри, и тысячи Армстронгов, и сотни Терри Армстронгов, и, кроме того, до правды не доискаться, никто ничего не знает о Терри Армстронге, он не оставил следов, после того как вернулся в Калькутту в пятидесятых годах, а потом вернулся в Васто под конец жизни, – может, вернулся в Калькутту, чтоб удариться в последний загул, а загул усложнился, и захватил его, и продлился полтора года (нечто большее, чем загул), и привел его в Дели; последний загул, хоть ударился он в этот загул за пятнадцать лет до своей настоящей смерти». – «Прошло только четыре дня, я была в саду с няней, смотрела на реку в ожидании вечерних поездов, я тебе рассказывала, я всегда так делала, пока мы не уехали из Дели. Мой отец стоял подальше, в конце сада, у самого дома, а потому возможно, что он видел всё, и возможно, что он ничего не видел. Но я-то видела, знаю, что видела, но не помню; и позже не вспомнила, и тогда не запомнила, не вспоминала даже в ту ночь, сразу после того, как все произошло; в ту ночь, четыре ночи после того, как мать ушла из дому, я ждала почтового поезда из Морадабада, он всегда опаздывал, и тут появились две фигуры, женщина и мужчина, они шли по железнодорожному мосту, переброшенному через реку». «Мост через реку Ямуна, или Джамна, Клер Бейз мне его описывала, – подумал я. – Длинный мост из железных балок, они перекрещивались по диагонали, большую часть времени он был пустой, в сумерках праздный и размытый, точь-в-точь один из тех образов из детства, второстепенных, но освященных памятью, которые позже спрячутся в каких-то тайниках, а затем, через много лет, вдруг возникнут снова, высветятся на мгновение, когда их назовут по имени, и тотчас же исчезнут снова во тьме своего существования, безвестного, изменчивого; но все-таки перед исчезновением сослужат недолгую службу, откроют какую-то тайну, которую от них вдруг потребуют. Точь-в-точь как няня Хилла или как старая служанка, сопровождавшая меня и трех моих братьев в прогулках по улице Генуэзской, или по улице Коваррубьяс, или по улице Микеланджело: индийская няня Хилла и старая мадридская служанка – они взаимозаменяемы и существуют только для того, чтобы ребенок, когда понадобится, мог сделать остановку в пути». И покуда Клер Бейз мне рассказывала о том, что видела когда-то и о чем вспоминала теперь только потому, что знала, я думал обо всем этом, сидя на полу у изножья кровати и глядя на ее стройные и крепкие ноги, ее ноги, вид спереди; и на ластовицу ее колготок: «Английская девочка смотрит теперь на черный железный мост, ждет, когда по мосту проедет поезд, хочет увидеть его освещенным и отраженным в воде, один из этих многоцветных поездов, полных света и неслышного гомона, они время от времени проносятся над рекой Ямуной, над рекой Джамной, девочка терпеливо смотрит на мост со своего места около дома на холме; уже стемнело. Но поезда нет как нет, а по мосту в сумерках проходят, неуверенно и опасливо, возможно, спотыкаясь о рельсы и наступая на гравий, две фигуры – это Джон Госуорт и мать девочки, смотрящей на мост, Клер Ньютон, – молодая женщина, моложе, чем ее дочь этой ночью в Брайтоне. Они идут, держась за руки, Армстронг ведет ее мать, они идут, хватаясь за диагонально перекрещивающиеся железные балки, цепляются за них, словно боясь оступиться и упасть в воду, хотя, может статься, затем и пришли на мост, чтобы упасть и утонуть, а может, и нет, просто идут по мосту пешком, идти трудно, может, они спасаются бегством, или в панике, в помрачении, или во хмелю, или больны – может, сами не ведают, что творят. Девочка сразу же различает эти две фигуры, потому что фигуры эти в белом и потому, что будущая Клер Бейз не сводит глаз с железной конструкции, на которой должны появиться многоцветные вагоны. „Там мама", – говорит девочка, показывая на мост, а няня в первый момент не обращает внимания, не поднимает глаз, напевает какую-то немудреную песенку, а сама что-то шьет либо ничего не делает, просто сидит, сложив руки на коленях, присматривает за девочкой, вверенной ее попечению. Девочка видит: мужчина – возможно, это Госуорт – доходит до середины моста, не выпуская руки женщины, которую ведет за собою; и девочка еще ни о чем этом не знает – об этом ей будет нашептывать няня в ту пору ее детства, которая еще не наступила, но не обо всем, все она расскажет гораздо позже: расскажет только, когда девочка Клер потребует; и эти двое сейчас на мосту, а с этого моста бросилась в воду не одна пара несчастных влюбленных. Но, может, они не собираются бросаться в воду, хотя нынче ночью они именно такая пара, пара несчастных влюбленных, но на мосту оказались по какой-то другой причине, как знать, может, Госуорт – он ведет за руку мать девочки – сам не знает, по какой причине они оказались здесь. Армстронг достает из кармана своего белого пиджака металлическую флягу-портсигар, но уже не поднимает ее в заздравном тосте, не разглагольствует, не подносит к губам первой Клер Ньютон, губам, столько смеявшимся (и столько раз целованным), но отпивает несколько капель, второпях, почти что украдкой от женщины, которая любит его и следует за ним, ее взгляд направлен вниз, а его – вверх, может, у нее кружится голова, может, у нее нет другого выхода, только смотреть вниз, на широкую реку, воды ее синие (или черные, ведь уже темно, как глубокой ночью), и к тому же это единственный способ подготовить себя к мысли об этих водах, потому что, может, она, мать, и впрямь собирается броситься вниз, может, она решительнее, чем он, и спрашивает себя, спрыгнет ли вниз вместе с нею Госуорт, или Терри Армстронг, как было решено и задумано. От первой Клер Ньютон не укрылось, что он отхлебывает из своей фляги-портсигара, может, чтобы подготовить – себя – к мысли о жидкой стихии, которая их ждет; и это не укрылось от няни Хиллы, няня теперь тоже смотрит на мост, девочка настояла („Гляди, там моя мама и какой-то человек"), девочка смотрит в изумлении и еще не понимает того, что видит. Может, они решили так, и задумали, и договорились обо всем прошлой ночью, мама и этот человек, или днем, в гостиничном номере, и договорились обо всем (Клер Бейз не знает почему, никто не знает), потому что не находят другого выхода, только один – покончить разом; Госуорт такой невезучий, и рассудок у него помрачается, и вдобавок он несерьезный, он шутит, играет (мысли у него блуждающие и характер слабый), и он не может примириться, что жизнь предъявляет свои требования и к нему тоже, требует, чтобы сосредоточился и принял на себя бремя, – король Редонды не может иметь наследника, не может принять на себя бремя забот о каком-то ребенке, не может даже принять на себя бремя забот о женщине, которую любит и которая вынашивает во чреве его ребенка, может, не смог бы, даже если бы не вынашивала. И Клер Ньютон договорилась с ним обо всем (Клер Бейз не знает, было так или не было, и никто не знает), потому что испугана и в отчаянии, четыре дня и три ночи живет одна, в растерянности и в ужасе, нет у нее дома, и денег, наверное, нет, ютится в дешевых гостиницах либо бродит по городу, город стал такой хмурый, а Терри Армстронга все нет и нет, и некому о ней позаботиться, четыре дня и три ночи, растерянная, пришибленная, не в силах поверить, что с нею происходит такое: ее воля больше не послушна ей, не принадлежит ей, как воля старика не принадлежит старику, воля больного – больному, воля помраченного – помраченному. Он пьет, она смотрит в воду. Оба остановились на середине моста, обоих шатает. Госуорт обнимает рукою (своей сильной рукою) ее плечи, как обнимают тех, кого любят и пытаются защитить, а другою рукой хватается, наверное, за диагональную железную балку, и в пальцах той руки, которой он обнял женщину, наверное, зажата фляга-портсигар, и она несомненно опорожнена, хоть он и сам того не заметил. Теперь Армстронг смотрит вниз, а мать, наоборот, смотрит вверх, пытается разглядеть сад при своем доме, куда не вернется, и разглядеть свою дочь там, наверху, и спрашивает себя, смотрит ли еще девочка, и надеется, что не смотрит, что няня Хилла уже уложила ее спать и напевает ей что-то, потому что почтовый поезд из Морадабада, знаменующий для девочки конец дня, уже прошел (но Клер Ньютон не знает, что и сегодня поезд этот намного опаздывает). Пара влюбленных, лишь с недавних пор ставших несчастными влюбленными, стоит неподвижно, застыла, влюбленным никак не отважиться, им никак не дойти до конца моста. И тут-то появляется из-за излучины почтовый из Морадабада, поезд, которого дожидается английская девочка, как и каждый вечер в пору своего детства за границей, нынешнюю и будущую, прожитую в полуденных краях, поезд этот всегда запаздывает, неизвестно на сколько (никому не высчитать заранее на сколько, и нынче ночью тоже никто не высчитывал), а потому, хоть он уже и подходит к месту назначения, как будто не собирается замедлять ход. Госуорт оборачивается, глядит на приближающийся поезд, а мать слышит, что он приближается (слышит грохот железа, а девочке его неслышно), матери незачем смотреть на поезд, она снова смотрит только на воду. Луна пухлая и вертлявая и легкая, как щепка. И тут Армстронг поднимает руку, обвивавшую плечи первой Клер Ньютон, отодвигается и отпускает ее, а сам обеими руками – руками, которые водили самолет и которым предстоит тянуться за милостыней, – хватается за диагонально перекрещивающиеся железные балки, прижимается к ним всем телом, опьянение вдруг прошло, пальцы выронили флягу-портсигар, она упала, глаза широко раскрыты и полны ужаса, как у пса Алана Марриотта за мгновение перед тем, как его левая задняя лапа окажется под колесом на станции Дидкот. „Здесь нас удерживает столько вещей, – возможно, думает Госуорт, вцепившись в железную балку, – и все эти вещи можно еще получить в дар“. А может, не думает, может, он это знает. И мать тоже, наверное, знает, но до последней минуты стоит неподвижно, ее тело у самых путей, тело, которое только начало полнеть, вынашивая то, что еще не стало и никогда не станет младшим братом Клер Бейз, – она не следует примеру Армстронга, любовник и любовница поступают по-разному: вместо того чтобы схватиться за железные балки, мать падает либо проскальзывает между балками, она бросается в воду, мелькнуло белое платье (оно бело, и так же белы волосы Кромер-Блейка и волосы Тоби Райлендса, и белы груди Мюриэл, мнимой толстухи из Уичвуд-Форест); мать Клер Бейз, Клер Ньютон ее имя, спрыгивает вниз. И пока Клер Ньютон спрыгивает, а Терри Армстронг не спрыгивает, проносится поезд, он целиком заполняет железный мост, освещая реку светом из окошек (на лодчонках люди задрали головы, вот-вот потеряют равновесие), – это зрелище помогает девочке заснуть, примириться с мыслью, что завтра ждет ее еще один день в этом городе, которому она не принадлежит, который она мысленно сможет признать своим, только когда покинет его; и сможет вспоминать вслух только в разговорах со своим сыном или с любовником, поскольку любовники годятся на то, на что годятся дети: главным образом на то, чтобы слушать истории из нашей жизни. Мать падает, у нее ощущение ухода вниз, и головокружения, и падения, и бремени, и весомости, тело полнеющее, а черты лица – размытые, полнота ее ложная, она больше не хочет жить. И глаза Госуорта – они уже столько лет как закрылись и никак ни на что не глядят – видят, как падает и тонет тело той, кого он любит; и девочка Клер глядит, как исчезает в синих водах реки, блестящей и светлой во тьме, тело той, кого она любит, – матери, лица которой ей не вспомнить нынешней ночью в Брайтоне; и, может быть, отец, стоя в конце сада, около дома, тоже видит, как все не всплывает и не всплывает тело той, кого он все еще любит. (На глазах у всех троих кончает жизнь самоубийством любимое существо.) И только няня Хилла, которая видит, как люди с лодчонок тщетно пытаются выловить из воды тело той, которую любили все трое, тело, уносимое течением, только она откроет девочке тайну, потому что не сделают этого ни Терри Армстронг, ни отец девочки, ни железный мост, перекинутый через реку Джамна. И когда поезд пройдет и Клер Бейз, в ту пору Клер Ньютон, уже потеряет из виду колеблюпщйся фонарь последнего вагона, она помашет ему вслед рукою в знак прощания, на который никогда не ждет ответа: кто мог ответить, того уже нет, и мост снова пуст, погружен во тьму, праздный и с размытыми очертаниями. На мосту еще останется на несколько секунд вторая белая фигура – возможно, человек блюет в воды реки Ямуны, как оксфордский нищий блюет в воды реки Айзис, а потом по мосту пробегает в ужасе последний король Редонды, писатель Джон Госуорт, Писатель Правды, он ничего больше не напишет, не оставит никаких следов. Разве только металлическую флягу-портсигар, она, может статься, все еще лежит там между рельсами, расплющенная, заржавевшая и порожняя.
69
Armstrong (англ.) и Brazofuerte (исп.) переводятся как «сильная рука».