Плохая вода

— Ближе к делу.

— Так я о чем и толкую! Она никак не могла добиться своего, и тогда она вызвала страшного демона, вырвала у него волосок из… ну… срамного места — я это видела собственными глазами! — волосок переплела со своим, сожгла, а пепел добавила в вино молодому хозяину, а тот…

— Довольно. Можете занять свое место, Элизабет, вы честная и храбрая девушка — Единый наградит вас за это. Обвинение вызывает…

Перед глазами Иефы все поплыло, закружилось, она стала медленно заваливаться на бок, но чья-то рука крепко и больно ухватила ее за волосы на затылке и заставила сидеть ровно, и эта боль добавилась к большой боли, маленькая капелька в огромном океане. Растаяли в мутном мареве серые каменные стены, и сквозь душный ватный шум в ушах звучали глухие и отдаленные голоса, какие-то обрывки фраз, имена и названия, треснувшим колоколом дребезжал судья, надрывной дудкой вскрикивал обвинитель, и еще какие-то ноты вплетались в какофонию, знакомые и не очень, но Иефе было уже все равно, все равно… Лишь бы скорей.

— Свидетель… обвинение… пред лицом…да… жертва… обряды… соблазнила… порча… каким образом… ересь… доказательства… развратная… на брата… в полночь… свидетеля… клянетесь ли… Этьен Монблан… ведьма… ведьма…ведьма!.. Суд призывает… обвинение… свидетель… жертва… доказательство… невменяем… колдовство…Себастиан де Виль…

— Элена! Элена! Не молчи! Скажи им, что это неправда! Скажи им! Это неправда, слышите?! Неправда! Это говорю я — я, Себастиан де Виль! Это все ложь, гнусная, отвратительная ложь, рожденная завистью, жадностью и злобой! Она никогда не наводила на меня порчу! Она никогда не совершала обрядов! Она никогда не богохульствовала! Это чистый, невинный ребенок, милый и сумасбродный, немного дерзкий и шаловливый, красивая, умная и уверенная в себе девушка, гордая и независимая! Она имеет на это право! Но она не ведьма! Кого вы слушаете?! Слуг? Жалких неудачников? Деревенских дур? Элена, подними голову и скажи им, что это неправда! Элена!

Иефа попыталась отмахнуться от настойчивого, переполненного отчаянием голоса, но руки не слушались. Затылок пульсировал болью, и в голове били медные молоточки. Иефа подняла голову, медленно, чудовищно медленно, открыла глаза и посмотрела сквозь грязные свалявшиеся черные пряди, упавшие на лицо. Перед ней волновалось марево, и в этом мареве Иефа вдруг четко и ясно различила синий пронзительный взгляд, искавший ее упрямо и долго. Она встретила этот взгляд, удивилась его силе и пошевелила губами, пытаясь произнести имя. Рука на затылке сжалась сильнее и дернула, боль полыхнула и забилась, и тогда Иефа сдалась. Больше не было сил. Голова упала на грудь, а фальшивый оркестр в ушах грянул издевательскую бравурную мелодию. Голоса заволновались, заспешили, кто-то кричал, кого-то волокли из зала, надрывно вскрикивал обвинитель, и вдруг наступила тишина. Рука на затылке разжалась, Иефе отерли лицо влажной тряпицей и заставили подняться на ноги. «Вот оно, — подумала Иефа. — Спасибо, Господи. Наконец-то».

— Элена Патриция Виолетта де Виль! Суд дает вам последнюю возможность спасти свою несчастную душу. Согласны ли вы правдиво отвечать на вопросы суда?

В спину толкнули, Иефа послушно открыла рот и сипло сказала:

— Да.

— Признаете ли вы, что продали Тьме свою душу в обмен на красоту, вечную молодость и здоровье?

— Да.

— Признаете ли вы, что совершали богопротивные обряды, вызывали демонов и прочих Темных тварей ради собственной прихоти?

— Да.

— Признаете ли вы, что околдовали собственного брата, дабы вступить с ним в кровосмесительную связь?

— Да.

— Признаете ли вы…

— Да… да… да… да… да…да… да… да… да…

— Элена Патриция Виолетта де Виль, суд признает вас виновной во всех вышеперечисленных злодеяниях и приговаривает к смерти. Но Единый милосерден, и церковь не позволит Тьме заполучить вашу душу, поэтому, дабы очистить вас от колдовской скверны, суд приговаривает вас к сожжению на священном костре, и да исполнится воля Единого! Уведите преступницу.

— Да.

Иефа превратилась в камень, ее поволокли прочь, вон из душных подземелий, куда-то вверх, вверх и вверх, где были липы и деревянные качели в тенистом парке, а еще сердитая нянька и золотые кудряшки одуванчиков, и белая пена таволги — целые водопады — а еще пони, смешной рыжий пони по имени Мартин, который так любил яблоки. Все это было когда-то давным-давно, но так хорошо… В левую щеку Иефы впечатался комок грязи, и тенистый парк, качели и пони рассыпались серой пылью, словно их и не было никогда. Старуха, до боли похожая на вредную няньку, грозила кулаком из толпы. Иефа подняла голову и увидела в небе голодную злую луну, поняла, что нужно лететь, рванулась вверх и со стоном выдралась из липкой паутины чужой беды, закружила над скрипучей грязной повозкой, не в силах оставить часть себя там, в дрожащем избитом теле. Но луна подгоняла, жадная и нетерпеливая, как всегда, и Иефа полетела прочь от башен, прочь от площади, дымных факелов и нетерпеливой толпы. Она не видела, как втащили на помост и привязали к столбу черноволосую семнадцатилетнюю ведьму, не видела равнодушного синего взгляда, упорно следящего за одинокой птицей, спасающейся от луны. Иефа летела над лесом, задевая крыльями верхушки сонных деревьев, забыв о городе и его людях, но когда на площади вспыхнул костер, перья облетели с нее, как пух с одуванчика, Иефа заколотила руками в воздухе и стала падать, падать, падать…

— Стив, я посижу рядом с тобой, ладно? Все равно уже не засну.

— Опять гадости снились? Ничего, пройдет. Когда первый десяток гадов положишь, будет уже до одного места, убила ты там кого-то или не убила. Поверь мне на слово.

— Ты знаешь, мне снится какая-то странная история, очень похожая на правду. Я так ярко помню эти сны… Все это было когда-то, я просто уверена, что было…

— А ты на небо посмотри и скажи: куда ночь, туда и сон. И все забудется. Охота тебе верить во всякую ерунду. Сны — штука зыбкая, ненадежная. Никогда не полагайся на сны. Если тебе снятся сны, значит, ты недостаточно устал, а если ты недостаточно устал, значит, ты плохо работал — вот как я считаю. Было, не было — все равно ты этого никогда не узнаешь.

— А вдруг… — Иефа поворошила палкой угли и решила сменить тему. — Я тебя хотела спросить: эти твари, которые напали на нас — как ты их назвал? — они кто такие?

— Гибберлинги! — Стив досадливо поморщился. — Мы их называем шерстяными сороками, потому что они мохнатые и тырят все, что блестит. Сволочные существа, очень злобные. А я дурак, потому что сразу не сообразил. Помнишь те ямы, в которых мы копались? Так вот, это действительно были не могилы, гибберлинги в таких ямах живут и добро свое прячут. Тащат к себе всякие побрякушки и наслаждаются, а если эти побрякушки у них отобрать, они становятся бешеные, что твой тролль. Так что мы еще легко отделались.

— Шерстяные сороки, надо же…

— Вообще странно, что мы напоролись на них в лесу. Они водятся там, где можно чего-нибудь спереть, — возле городов, торжищ, больших торговых трактов… Да где угодно — только не в чащобе, куда ни один нормальный караван не забредет. Да и кочевать они не привыкли, так что…

— Ты хочешь сказать, что их кто-то спугнул? Согнал с насиженных мест?

— Похоже на то.

— Весело… — протянула Иефа, и по голосу было ясно, что ей-то уж вовсе не весело. — Стив, а в какой стороне горы?

— Горы? — дварф задумчиво погладил бороду. — Горы… — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Горы повсюду. Любая дорога, даже самая длинная и запутанная, если, конечно, ты настоящий дварф, наверняка приведет тебя в горы.

— Стив, это не «горы», — Иефа криво усмехнулась. — Это называется «дом». Я спрашиваю в буквальном смысле. Куда нужно идти? На запад? На восток? На…

— Север. Можно идти на север, можно идти на северо-восток, а можно просто на восток, — Стив сердито мотнул головой. — Даже на юго-восток немножко можно. Я тут не сопли развел, как ты, наверное, подумала. Горы — это не кучка жалких холмиков, которую можно обойти за час. Да, и горы — это не скопление домишек, к которому ведет одна раздолбанная дорога и которое вы гордо называете городом. Горы — это горы, у них нет адреса!