Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 20 из 81



Как то странно, стихи без названья./ Без названья стихи, вот для всех!!/ Ну, а если писать так призванье,/ И совсем не беда и не грех.// Без названья стихи сочиняют./ Нет названья тому, что поёшь/ Про летящую рыжую стаю/ Обязательно что-то соврёшь/. Не солжешь, так фантазией странной/ Мысли выльются в строчки опять,/ И, возможно, ты тронешь всех главным,/ Но не сможешь вот это назвать./ --- --- --- Алексей Буряк, Днепропетровск burur@mailru

Показания тайного свидетеля

Литература

Показания тайного свидетеля

ПУШКИН. ДЕНЬ ПАМЯТИ

Валерий ЯРХО, КОЛОМНА

В день пятидесятилетия со дня кончины Александра Сергеевича Пушкина панихиду было решено служить на месте рокового поединка, и к четырём часам вечера через заснеженные поля в берёзовую рощу на Чёрную речку съехались тысячи полторы человек, относившихся к столичному истеблишменту. На церемонии присутствовал сын поэта, генерал-майор свиты его величества Александр Александрович Пушкин, панихиду служило духовенство окрестных церквей, пели три хора: Исаакиевского собора, Ново-Деревенской церкви и женский хор земской школы. Всё было очень чинно, прилично-торжественно, искренне трогательно, и лишь одно каверзное обстоятельство портило дело: никто из присутствовавших не мог точно сказать – на том ли месте служат панихиду?!

Устройством всего дела занималось губернское земство во главе с председателем губернской земской управы господином А.И. Горчаковым, и по окончании всех траурных служб господа земские начальники имели крайне неприятный разговор с генералом Пушкиным, которому прежде было твёрдо обещано, что к полувековой годовщине место дуэли будет указано в точности.



История эта тянулась уже более семи лет, с той самой поры, когда в 1880 году готовились открыть в Москве памятник Пушкину в начале Тверского бульвара – одновременно с этим планировали установить бюст поэта и на месте поединка, но сделать этого не удалось по причине неясности того, где, собственно, ставить памятник. Как было сказано по этому поводу в официальных бумагах: «Место дуэли заброшено и даже точно не обозначено». Стремясь исправить скандальную ситуацию, местное земство из кожи вон лезло, стараясь выяснить, где же именно на Чёрной речке стрелялись Пушкин и Дантес, но это усердие ни к чему путному не привело. В точности никто ничего не помнил, а говорили разное. Старики из деревни Коломяги уверяли, что поединок произошёл за Комендантской дачей, по левой стороне дороги, а секундант Пушкина, его лицейский друг Константин Данзас, в своих воспоминаниях утверждал, что дуэль произошла по правой стороне дороги. Но коломяжские старики сами дуэли не видели, а Данзас умер ещё в 1870 году, да к тому же разберись теперь, где тогда было «право», где «лево», если в 40-х годах при прокладке Ново-Коломяжской дороги всю округу так перерыли, что исчезли многие ориентиры, на которые ссылались рассказчики.

Единственное, чем могли обнадёжить Александра Александровича, так это тем, что ими была найдена «одна верная примета», позволявшая устроить панихиду 29 января 1887 года именно на том самом месте, где её служили. Земцы клялись, что теперь-то они добьются отчуждения этого участка и воздвигнут на нём памятный монумент. Они даже показали эту «верную примету» сыну поэта – невысокий деревянный столбик, вкопанный в землю, к которому была прикреплена чёрная доска с надписью, исполненной белыми буквами: «27-го января 1837-го года против сего места упал смертельно раненный на поединке А.С. Пушкин». Правда, кто и когда установил этот знак, оставалось тайной – удалось выяснить лишь то, что появился он уже давно, однако не сразу после дуэли. Когда он обветшал, ему на смену появился другой, потом ещё, но всё это были результаты частной инициативы неизвестных лиц. Никаких документальных указаний на то, почему именно эта поляна была названа местом дуэли, не имелось.

Сколь ни велик был соблазн остановиться на этом указании, червь сомнения грыз слишком многих. В самый разгар газетной полемики о событиях полувековой давности в № 31 «Московских ведомостей» за 1887 год появилась статья, написанная бароном Эммануилом Штейнгелем, в которой автор попытался внести ясность в вопрос о месте пушкинской дуэли. Господин барон заявлял, что располагает сведениями, полученными от прямого свидетеля этих событий, прежде остававшегося неизвестным. Сам он видел этого человека ещё ребёнком, когда летом 1852 года

приехал на Чернореченскую ферму, купленную его отцом той зимой. Юный Эммануил, коему о ту пору шёл десятый год, ища приключений, облазил все окрестности и однажды пожелал осмотреть Комендантскую дачу, к высоченному забору которой случайно вышел. В то время единственным обитателем дачи был живший там постоянно старый дворник Иван, с которым молодой барон познакомился, когда тот поймал его в саду. Существенная разность в возрасте между барчуком и дворником совершенно не сказалась на их отношениях, и старый Иван общался с десятилетним Штейнгелем как с равным. Они вполне поладили, когда разговорились, и среди прочего Иван рассказал мальчику одну «страшную историю» – про то, как однажды он видел «настоящее смертоубийство»:

– Порядочно лет назад это было, – рассказывал Иван. – Как-то однажды зимой, в лютую стужу, сидел я в своей дворницкой и от делать нечего таращился в окошко. На улице уже начинало смеркаться, и только хотел я зажечь сальную свечу, как вижу, по Коломяжской дороге подъехали господские сани. Приехавшие в этих санках господа прошли мимо окон дворницкой и направились прямиком к лесу, что за дачей. Не успели те странные господа скрыться из виду, как подоспели другие сани, и из них тоже вышли люди, поспешившие по той же дороге, по которой пошли те, что приехали прежде…

Решив посмотреть, зачем это на ночь глядя господа двумя компаниями пошли в лес, наскоро одевшись, Иван пошёл вслед за ними. Он довольно близко подобрался к тому месту, где в пустом морозном лесу был слышен разговор. Тихонечко встав за кустами, Иван, вглядываясь сквозь уже сгущавшиеся сумерки, старался рассмотреть то, что происходило на поляне. Там приезжие господа стояли двумя кучками, «саженях в восьми друг от друга», и о чём-то говорили, но о чём именно, он не понял. Потом двое из них почти одновременно выстрелили друг в друга, причём один из стрелявших, тот, что стоял у дорожной насыпи, упал. К нему подбежали, стали спрашивать, он отвечал, но слов Иван по-прежнему не разбирал. Один из подходивших к раненому вернулся к стоявшему отдельно человеку, по словам Ивана, «кажется, офицеру», что-то ему сказал, и оба они пошли прямо на него, притаившегося в кустах, но, не заметив, прошли мимо, вышли на дорогу, сели в свои сани и уехали.

Невольный свидетель дуэли стоял ни жив ни мёртв, наблюдая, как раненого барина облокотили к насыпи, а когда его подняли на руки и понесли, Иван опрометью бросился к себе, заперся в дворницкой и затаился. Больше всего Иван боялся того, что раненого принесут к нему и потом его как свидетеля непременно «притянут к делу и затаскают» судебные власти. Но страхи его оказались напрасными – своего подстреленного товарища господа отнесли в сани и увезли в город.