Страница 19 из 96
– Конгрессу больше не позволят протаскивать «под занавес» увеличение депутатского жалованья. В гараже Сената больше не будет роскошных лимузинов. Никаких программ оздоровления бюджета. Никаких ссуд по дутым векселям. Больше не будет миллиардных субсидий на дерьмовые программы развития. Не будет президентской авиации. Нет, нет и нет! Хейз Ричардс, человек из Провиденс, «аутсайдер», который не меньше всех нас ненавидит то, что происходит… Хейз Ричардс вернет Америку американцам. Он заставит американскую систему работать, черт побери! Он заставит ее работать на вас! – Голос его звенел и, ударяясь о стену, рассыпался эхом.
Эй-Джей замолчал, и девять пар глаз, оторвавшись от блокнотов, уставились на него.
– Это-то, друзья, и есть пони, которого ищет каждый американец, – заключил он.
Все дружно принялись кивать и улыбаться.
– Мы работаем над схваткой, – сказал Малкольм, и голос его после страстной речи Тигардена показался тоненьким, тщедушным. – Мы не говорим о том, призывать или не призывать «голубых» в армию, не говорим о реформе системы здравоохранения, не говорим об иммиграции и абортах, правах женщин или проблемах меньшинств. Мы говорим о том, что американцы теряют контроль над системой. Мы хотим возрождения Америки, и Хейз Ричардс – это тот человек, при котором она возродится.
– Хейз Ричард заставит Америку работать для американцев, – снова подал голос Эй-Джей Тигарден. – Таков наш лозунг, наш посыл. Малкольм расскажет вам о тактике. – С этими словами он занял свое место.
Все устремили взоры на поджарого чернокожего яппи.
– С большинством из присутствующих здесь я уже обсуждал вопросы тактики, – сказал Малкольм. – Все предельно просто. Если мы хотим, чтобы наша кампания освещалась общенациональной прессой, то должны выступить как можно лучше на дебатах в Де-Мойне во вторник. В настоящий момент Лео Скатини – явный фаворит в Айове – за него готовы отдать голоса более пятидесяти процентов избирателей. Но это только благодаря его известности. Его знают в лицо. Но мы можем вмешаться. Остальные трое скромно делят остатки пирога. Около двадцати процентов голосов зависли. Наша задача – победить на дебатах в Де-Мойне и заставить прессу говорить о себе.
– В этом смысле не все в порядке, – подал голос Видал. – Большинство телестанций из-за проблемы с финансированием вынуждены сократить объем прямого вещания из Айовы. Единственные, кто посылает туда специальную съемочную группу, это Ю-би-си. Коппел, Дженнингс, Брокау и остальные из «большой тройки» собираются отказаться от прямого эфира. Будет, как обычно, Си-эн-эн, но даже они будут предварительно монтировать материал.
– Все, чего нам надо добиться в Айове, это получить свои двадцать процентов и занять твердое второе место после Скатини. Если мы это сделаем, это будет прекрасным стартом, нас уже ничто не остановит. Мы должны бросить все наши силы на Айову.
– А как насчет Нью-Гэмпшира? – спросила Сьюзан Уинтер.
– Без Айовы не будет никакого Нью-Гэмпшира, – отрезал Малкольм. – Сейчас судьба кампании решается в Айове.
Когда совещание закончилось, к Райану подошел Видал.
– Вы кого-нибудь знаете на Ю-би-си? – спросил он.
– Коул Харрис был женат на моей знакомой.
– Коула Харриса растерли в порошок. Его вышибли оттуда два месяца назад. Он делал серию передач о преступном мире, которую зарубили на совете по информационным программам. Он обвинил Стива Израела в сговоре с мафией, и на следующий день его уволили.
– В самом деле? – Райан не мог скрыть своего изумления, он прекрасно помнил напористого брюнета – тот некоторое время околачивался в Лос-Анджелесе. – Еще я знаком с нью-йоркским редактором политических программ – он работает на Стива Израела… в «Ободе».
«Ободом» называлось помещение на двадцать третьем этаже стоявшей на Бродвее черной башни, в которой размещалась Ю-би-си. Здесь снимались вечерние новости с Брентоном Спенсером.
– Хорошо. Вы свяжитесь по своим каналам, – сказал Видал. – А я позвоню Брентону Спенсеру.
Брентон Спенсер был известнейший телеведущий и исполнительный продюсер программы вечерних новостей Ю-би-си. Последние полгода его рейтинг неуклонно падал. Брентон и не догадывался, что ему предстояло стать первым пони в избирательной кампании Хейза Ричардса.
Глава 14
Роковая встреча
Брентон Спенсер был до смерти напуган. Пронизывающий январский ветер проникал под полы кашемирового пальто и щипал за ягодицы. Брентон стоял у своего дома на Пятой авеню и ждал, когда за ним подъедет лимузин с Ю-би-си.
Человек, к которому вызвали Брентона, был скор на расправу, и ему было плевать на телевизионные новости. Владелец Ю-би-си Уоллис Литман любил, чтобы ему подавали приятные новости. А буквально накануне они получили фрагмент про двух детенышей кита – Шама и Хейди, – которые родились в калифорнийском «Маринленде». Материал перегнали с Западного побережья через спутник – минута аренды спутникового канала стоила пять тысяч долларов, – и они две с половиной минуты показывали в эфире счастливых китов и инструктора. Стив Израел так невесело пошутил, что Брентон повернулся к своей второй ведущей Шеннон Уилкинсон и, чтобы успокоить ее, сказал: «Это сногсшибательная история, Шеннон». На что она ответила: «Ах, Брентон… все это очень сомнительно…».
Все это происходило в тот момент, когда в Центральном парке замерзали бездомные, а весь Средний восток балансировал на грани коллапса. Когда Брентон попробовал возражать, ему показали ноябрьские рейтинговые сводки, из которых явствовало, что программа вечерних новостей потеряла 10 процентов аудитории. Брентон сглотнул – ему оставалось лишь молиться, чтобы его не списали в запас.
Приближался срок, когда ему предстояло заключать очередной контракт, а из аппарата Ю-би-си еще не поступало никаких предложений. Это было плохим признаком и не могло не настораживать.
Брентон чертовски боялся встречи с Уоллисом Литманом. Он понимал, что, если по результатам последнего рейтингового отчета он лишится места ведущего, ему придется лететь обратно в Кливленд и возвращаться на старое место на WUBY-TV – если его там еще ждали.
Наконец подкатил лимузин, и его доставили к Литман-тауэр. Миллиардер занимал весь верхний этаж здания.
Поднимаясь в личном лифте Литмана, Брентон посмотрел на свое отражение в антикварном зеркале. У него был волевой, чуть выдававшийся вперед подбородок, ровные белые зубы, черные, с проседью на висках, волосы. В шестьдесят лет он имел представительный, благообразный вид – зритель, видя на экране этого человека, сразу проникался к нему доверием. Однако почему же теперь этот зритель ему изменил?
Вот тебе и сногсшибательная история, – подумал он. Его вдруг охватила паника. Двери лифта открылись, и Брентон шагнул в отделанный мрамором холл, на стенах которого висели шедевры признанных мастеров.
Дворецкий принял у Брентона пальто; в эту самую минуту в холле появился сам Литман.
Уоллис Литман всегда одевался подчеркнуто строго – даже вечером или в выходной он неизменно был в костюме-тройке и при галстуке. У него была выправка отставного солдафона.
– Рад, что вы смогли прийти, – бросил он на ходу – как будто у Брентона был выбор.
– Мне всегда приятно видеть вас, Уоллис, – ответил Брентон, понимая, что начинает разговор с лживой лести.
– Хотите посмотреть новые картины? Мы с Салли вышли на одного антиквара в Мидтауне. – Литман подошел к стене, на которой под плафонами подсветки висели забранные в роскошные рамы картины. – Это Ремингтон… Вон там Ренуар.
С уст Литмана слетали известнейшие имена, но на сами картины он даже не взглянул. Брентон понял, что живопись служила для него не источником наслаждения, а средством произвести нужное впечатление.
Они прошли в кабинет, и Уоллис сел. Брентон заметил, что, когда он небрежно откинулся на спинку обтянутого красной кожей кресла, на его дорогом костюме не образовалось ни единой складки, а плечи не уехали вверх. Наконец он поднял взгляд на перепуганного телеведущего.