Страница 16 из 49
Они с Родни сидели тихие, безмолвные, неподвижные, как гранитные изваяния, и смотрели вдаль.
Джоанна сама не знала, почему она не решилась нарушить их уединение, но она так и не вышла к ним и не заговорила с ними. Наверное, потому, что чувствовала себя виноватой, подозревая их в более чем дружеских отношениях. А может быть, тень той девчонки Рэндольф все еще невидимо витала над нею, вынуждая сохранять подозрительность и тайну?
Как бы то ни было, но Джоанна не приблизилась к ним и ничем не нарушила их спокойного созерцания. Вместо этого она, бесшумно ступая, тихонько отошла, отступила в тень деревьев, и поскорее вернулась домой. Об этом случае она впоследствии старалась не вспоминать и, разумеется, никогда не рассказывала о нем Родни. Чего доброго, он еще подумал бы, что она подозревает его в связи с этой мерзавкой Рэндольф!
Родни, не оглянувшись, не подождав отправления поезда, уходил по перрону…
О Господи! Неужели она начнет перебирать всё эти тягостные воспоминания с самого начала?
И что вообще могло вызвать из небытия эти воспоминания? Что Родни, всегда бывший верным и преданным мужем, вдруг не сумел скрыть радости в предвкушении свободы?
Да и можно ли вообще что-то сказать о чувствах человека, уходящего от вас прочь, видя лишь его удаляющуюся спину?
Она просто поддалась смешным подозрениям, невесть как возникшим у нее в голове!
Нет, больше не стоит думать о Родни, а не то, пожалуй, еще додумаешься до такого, что свет не мил станет!.
До последнего часа Джоанна и не подозревала, что у нее столь богатое воображение.
Наверное, она все-таки перегрелась на солнце.
Глава 5
Остаток дня и вечер тянулись невыносимо долго.
Джоанна не хотела снова выходить на прогулку, пока солнце не опустится достаточно низко, и потому сидела в гостинице.
Через полчаса она почувствовала, что больше не в силах сидеть в кресле без движения. Она отправилась к себе в комнату и принялась вытаскивать вещи и упаковывать их заново. Вещи ее, как она с усмешкой заметила себе, лежали не так аккуратно, как следовало бы. Конечно же, надо было обязательно упаковать их получше.
Она аккуратно и быстро уложила вещи заново. Часы пробили пять. Теперь она без опаски могла выйти на улицу. Все-таки в гостинице она ощущала некоторую подавленность. Если бы у нее была хоть какая-нибудь книжка…
Или даже, подумала в отчаянии Джоанна, была бы у нее с собой какая-нибудь игра-головоломка!
Выйдя на улицу, она с ненавистью посмотрела на кучи мусора с жестянками, сверкающими на солнце, на ленивых тощих цыплят, на заграждение из колючей проволоки. Что за ужасное место! Совершенно ужасное место.
Для разнообразия она отправилась вдоль железнодорожной линии и проволочной изгороди, представлявшей собою не более и не менее, как турецкую границу. В этом направлении она еще не прогуливалась. Но через четверть часа эффект новизны пропал, и снова все вокруг стало ей казаться, как и вчера, нудным и скучным. Железнодорожная линия, лежавшая в четверти мили справа от нее, не возбуждала у нее никаких дружественных чувств.
Ничего, кроме тишины – тишины и угасающих солнечных лучей.
Джоанне пришла в голову мысль, что здесь, может быть, самое лучшее место для чтения стихов. В школе у нее была репутация большой любительницы поэзии. Интересно, что она сможет вспомнить по прошествии стольких лет? А ведь были времена, когда она знала наизусть очень много стихов!
А дальше? Вот глупая! Неужели трудно вспомнить хотя бы эти несколько строк? Нет, никак не припоминается. Лучше начать другое:
О, это звучит весьма актуально! Как там дальше?
Нет, это звучит слишком благостно. Пастораль да и только! Может быть, она помнит какой-нибудь сонет? В свое время она их знала множество. «Союз высоких душ», например, или тот, о котором ее однажды вечером спросил Родни.
– Это из Шекспира, не так ли? – спросил он.
– Да. Из его сонетов, – ответила она.
– А это:
– Нет, это совсем другой, а тот сонет начинается так:
И она прочла ему весь сонет, который в самом деле был прекрасен, очень выразителен и глубок, В конце, вместо того, чтобы выразить свое восхищение сонетом, Родни лишь задумчиво повторил:
– Но ведь сейчас октябрь, верно? – ни с того ни с сего вдруг спросил он и пристально посмотрел ей в глаза.
Его слова были так неожиданны для нее, что она, ничего не отвечая, лишь жалобно смотрела на мужа.
– А другой сонет ты знаешь? – тихо спросил он. – Тот самый, где «союз высоких душ»?
– Да, знаю, – послушно кивнула она, помедлила минуту и прочла весь сонет.
Она с драматическим пафосом закончила читать, сделав ударение на последних строках.
– Я хорошо читаю Шекспира, правда? – спросила она. – Меня в школе всегда хвалили за это. Говорили, что я очень выразительно читаю стихи.
Но Родни не отвечал, захваченный какой-то мыслью.
– Здесь вовсе не нужна экспрессия, – произнес он наконец. – Здесь достаточно одних слов.
Джоанна обиженно вздохнула.
– Шекспир прекрасен, не правда ли? – пробормотала она.
– Если в нем и в самом деле есть что-то прекрасное, – немедленно отозвался Родни, – так это то, что он был всего-навсего несчастный человек, как и все мы.
– Какая необычная мысль, Родни!
Он улыбнулся и посмотрел на нее, словно увидел впервые.
– Ты так думаешь?
Резко поднявшись из кресла, он направился к двери, но остановился на полпути, обернулся и прочитал:
– Но сейчас октябрь, не так ли? – сделав паузу, снова спросил Родни.
Почему он так спросил? О чем он думал?
Ей вспомнился тот октябрь, особенно ясный и тихий.
Весьма забавно, что в эту минуту ей почему-то вспомнился тот вечер, кода Родни попросил ее почитать сонеты. А ведь это произошло именно в тот день, когда она увидела его на Ашелдоне вместе с миссис Шерстон. Может быть, миссис Шерстон тоже читала ему Шекспира, но это весьма на нее не похоже. Миссис Шерстон, думала Джоанна, женщина вовсе не интеллектуального склада.