Страница 8 из 59
Когда мама и папа исчезли за дверью вагона, поезд, тихо постукивая, начал удаляться, отбрасывая на рельсы затухающие красные отблески, а Борис умчался в кусты, я вздохнула с облегчением и, словно оправдываясь, шепнула Адасику:
— Прости, они очень утомляют, но делают это из любви…
А Адам взглянул на меня, потом на рельсы и ответил:
— Прости? Да в своем ли ты уме, дорогая! Ты даже не представляешь себе, как я завидую, что у тебя еще есть родители. Я бы многое дал, чтобы мои учили меня жизни… — И двинулся к кустам, в которых скрылся Борис.
Я стояла и смотрела ему вслед, а затем медленно побрела к дому. У Адама уже нет ни отца, ни матери. У меня не будет ни свекра с его нравоучениями, ни свекрови, которая бы меня невзлюбила и делала замечания, что полотенца и скатерти, а также постельное белье должны лежать на самой верхней полке, а одеяла на нижней, мне не придется вживаться в новую семью. Единственный родственник Адама — его сын Шимон, к тому же у моего Голубого нет ни братьев, ни сестер. Честно говоря, я всегда думала об этом с легким сердцем, а сейчас мне вдруг стало жалко и, откровенно говоря, еще и стыдно, что сожалею я не столь сильно, как следовало бы.
Почему вместо того, чтобы радоваться, что родители приезжают ко мне и пытаются меня воспитывать, я с облегчением вздыхаю, когда они уезжают? Почему я отмахиваюсь от нравоучений и замечаний, вместо того чтобы благодарить Бога, что есть кому их делать? Почему я не умею относиться к родителям с глубочайшим уважением и любовью и радоваться, что они есть и что я могу еще время от времени ощутить себя ребенком? Кто-то лишил меня последних крупиц разума, что ли?
Ведь вся моя взрослость состоит не в том, что мне, черт побери, тридцать восемь лет с хвостиком, а в том, как я воспринимаю, что они говорят и делают. Если я считаю себя ребенком, то становлюсь в один ряд с Тосей, а если я взрослая…
Уже от самой калитки я повернула обратно на станцию, перешла через пути. Адам шагал с Борисом по лугу к лесу. Вот уж действительно, в жизни все так непросто! А может, на самом деле все просто до слез? Адам не видел меня, я не стала его окликать и свернула в березовую рощицу — уединенная прогулка мне тоже пойдет на пользу. Правда, мне следовало бы вернуться за свитером, потому что после захода солнца действительно похолодало… Анна сряжает зиму…
ОТ АДЮЛЬТЕРА ДО ЯИЧНИЦЫ
В понедельник я поехала в редакцию. Уже в лифте наткнулась на Главного. Он схватил меня за локоть.
— О, пани Юдита! — обрадовался он, как будто видел меня первый раз за последние двести лет. — Вы болели?
Обожаю это в мужчинах: выходишь на работу после отпуска отдохнувшая, загоревшая (я, впрочем, — нет, потому что беспросветно лило), готовая к новым чудесным свершениям, а они говорят, что ты выглядишь, как после длительной болезни.
— Я вернулась из отпуска, — ответила я, просияв.
— Столь длительного? — удивился Главный.
Это еще одна вещь, которую я люблю. Берешь пять дней отпуска, и он называется длительным, видишь перед собой какой-либо отрезок длиной в десять сантиметров, и выясняется, что в нем двадцать пять, встречаешься с кем-нибудь в двадцатую годовщину окончания школы и слышишь — сто лет не виделись!..
— Столь короткого, — спокойно поправила я.
— Превосходно, превосходно, вы знаете, чем отличается мужчина от шимпанзе?
Я знала, что шимпанзе умные, но не предполагала, что об этом известно и Главному. А также я догадывалась, что это только предлог, чтобы сообщить мне, что женщины — идиотки. Однако я помнила, что Главный — мой шеф, и, несмотря на этот моббинг [6], смиренно молчала. Когда-нибудь в будущей жизни, в которой я буду мужчиной, а он моим подчиненным, ему воздастся за все.
— Один храпит, весь волосатый и чешется, а другой — просто обезьяна! — торжествующе расхохотался Главный. — Пожалуйста, зайдите ко мне после заседания коллегии! — И вышел из лифта. А я, оторопев от услышанного, поехала на шестнадцатый этаж, где располагалась фирма по автострахованию.
Когда наконец я добралась до своей редакции, меня встретили холодные взгляды моих сослуживиц.
— По тебе не скажешь, что ты была в отпуске, — обрадовалась, увидев меня, Кама, заведующая отделом писем, и чмокнула меня в щеку. — Шеф хочет тебя видеть! — Она бросила многозначительный взгляд на Эву.
— Привет, Юдита! — Эва села за свой стол и достала пакет с письмами. — Малость поднакопилось… — И отвела взгляд.
Они никогда так себя не вели. Хотя понимаю, у них есть повод. Известно, что брошенная женщина сначала вызывает сочувствие, однако незамедлительно делается вывод, — я это знаю! — что в ней есть какой-то изъян, раз ее бросили. Гораздо хуже, если такая некогда брошенная женщина начинает нормально жить, и уж совсем непростительно, если при этом она и счастлива. К тому же Адам — мой, а не их. А в редакции не так много мужчин. Главный пока женат, а я выхожу замуж. Этого вполне достаточно, чтобы возненавидеть меня.
Я занялась письмами и не заметила, как пролетели три часа. Кама и Эва украдкой посматривали на меня и думали, идиотки, что я этого не замечаю. Ровно в половине первого в комнату просунулась голова шефа.
— Ко мне! — позвал он меня и исчез.
Ну конечно, я должна была вскочить и мчаться за ним. Как бы не так!
Вы можете приказывать собаке «Ко мне!», а не подчиненным. Ну и хам! Возможно, ваша жена терпит такое обращение, но, к счастью, я не ваша жена.
— Ну и хам! — пробормотала я и увидела восторженные взгляды Камы и Эвы. Вот так — им я уже показала!
Я открыла глаза, встала, всем своим видом давая понять, что шефа я могу задвинуть, и двинулась следом за ним. Кама и Эва проводили меня взглядами спаниелей.
— Кофе, чай, пальто? — Главный широким жестом предложил мне располагаться.
Я села.
— Пани Юдита, у меня есть некоторые планы относительно вас… — Он сделал паузу. — Смотрю я, смотрю, что творится вокруг… не создать нам здесь журнала… такого настоящего… но мы можем сделать другой…
О святая Дева Мария! Ненастоящий, что ли? И какой же? Порнографический?
— Сейчас довольно тяжелая ситуация на издательском рынке… — Шеф откинулся в кресле и начал слегка раскачиваться… — Расползается наша целевая аудитория, без рекламных подарков падает тираж… Рекламодатели бегут, у людей нет денег… Мы вынуждены идти на жесткие меры… ну и я тут подумал о вас… Знаете, эти письма…
Я знала. Первый удар нанесут по тем, кто работает по договору, иначе говоря — по мне. Безработная Юдита. Без пособия. С ребенком, у которого вот-вот выпускные экзамены, с собакой по кличке Борис, с котами и с женихом в Америке. Кому нужны ответы на письма? Никому. Кого волнует, что в каких-то Нижних Плисках муж бьет жену и она не знает, как ей быть? Никого не интересует, что родители ребенка, попавшего в секту, в растерянности и не знают, куда обратиться за помощью. И бедные чешуйницы уцелеют. И я не отвечу в письме, какая против них существует отрава. Расплодятся, кроме того, и крысы, и тараканы. К ним добавятся домашние муравьи. И тля. Ну что ж, если он рассказал мне впервые в жизни анекдот о мужчинах, я должна была уже в лифте почуять недоброе, наверняка это тонкий намек на увольнение.
— Я подумал о вас, пани Юдита. Может быть, пора прекратить морочить людям голову? Перестать относиться к ним как к идиотам? Поскольку падает тираж, то, может, махнуть парочку хороших репортажей? Какие-нибудь реальные истории о драматической судьбе нашего общества? Вы непосредственно общаетесь с людьми… они пишут вам о своих проблемах… Но этого мало… Может быть, создать нечто вроде отдела по связям с читателями? Кому-нибудь поможем, сделаем доброе дело, потом об этом напишем… У людей появится немного надежды, в наше время всем нелегко… Что вы думаете по этому поводу?
Что я думаю по этому поводу? Захлопать в ладоши, позволить Главному выставить себя на улицу, подыхать с голода, снова перепечатывать на компьютере дипломные работы, потерять неплохую работу ради каких-то прожектов о лучшем журнале? Умный журнал? Не такой, который пишет, как доставить ему удовольствие ста девяноста семью способами, или из месяца в месяц в каждом номере предлагающий упорно искать точку G или какую-нибудь другую? Согласиться пойти под сокращение? В придачу эти его ухищрения, чтобы я сама сунула голову в петлю… Мол, Юдита тоже за сокращение своей должности… Прекрасные методы, как в прежние времена! Ну уж нет, пусть он сам меня выгонит! Я не облегчу ему задачу.
6
Психологический террор, третирование в трудовом коллективе.