Страница 55 из 59
Адам бывает на радио до десяти, я подожду его. Если уж он беседует с чужими людьми, то не откажется от разговора со мной, это точно. Это не Эксик.
Я пересела на автобус. Вся Варшава ехала на работу, в автобусе толчея, я с трудом пробила билет. День обещал быть чудесным.
На радио охранник не хотел меня впускать.
— Вы к кому? — остановил он меня.
— В программу «Пожалуйста, следующий».
— У меня нет для вас пропуска, — сказал он и взглянул на меня с любопытством. — Она уже через несколько минут заканчивается. Вы опоздали.
— Знаю. Я подожду.
Я сидела в пустом вестибюле, не сводя глаз с часов, висящих над закрытым киоском. Еще десять минут, еще пять. Может быть, он сегодня задержится, хотя обычно после передачи уставал так, что сразу же уходил. Охранник устроился за своей стойкой и взял в руки газету. Я смотрела на секундную стрелку, которая упругими, мелкими шажками обходила по кругу циферблат. Пятнадцать, шестнадцать, тридцать, шестьдесят. Минутная стрелка вздрогнула и перескочила на одно деление. И снова десять, одиннадцать…
Я увидела его, он спускался по лестнице, в своей коричневой куртке, с набитой сумкой, как обычно, перевешенной через плечо. Он не видел меня, пока не видел, но сейчас увидит. Я встала и пошла навстречу. Адам остановился на лестнице, растерялся, лицо окаменело. Он ускорил шаг, пошел мне навстречу.
— Что ты здесь делаешь? — Как я могла хотя бы на миг предположить, что он обрадуется?
— Я должна с тобой поговорить.
— Пожалуйста, мы уже разговариваем. — Он опустился на пластиковый стул, я села напротив него.
— Адась, ты должен мне сказать, что произошло, — собралась я с духом. — Прошу тебя.
— Что ты имеешь в виду? — спросил он, а я почувствовала, что меня покидают последние силы, хотя разговор едва начался. — Что ты хочешь узнать?
— Я хочу знать, что случилось. Что случилось с тобой, что произошло с нами. Я пришла не просить тебя остаться со мной, а чтобы ты мне все объяснил.
— Нечего объяснять, и так все ясно, — сказал он. Его взгляд блуждал где-то над моей головой.
— Я все-таки не понимаю, что произошло… это письмо… — Язык меня снова не слушался, но я не буду просить милостыни, я хочу, как взрослый человек, просто что-нибудь выяснить. Поэтому я откашлялась и продолжила: — Скажи мне, почему ты принял такое решение?
— Кажется, таково было твое желание, разве нет?
— Нет, — сказала я, хотя мне хотелось крикнуть: «Да! Потому что не такого я тебя знаю, не такого я тебя люблю!» — Нет, не таково мое желание. Я люблю тебя, и мне было довольно трудно решиться приехать сюда после нашей вчерашней встречи…
— Но ты была такая радостная вчера… до того как увидела меня, ведь правда?
Я не понимала, о чем он говорит.
— Адам, разговаривай со мной нормально.
— Юдитка, ты все знаешь, чего же тебе надо? Следовало меня предупредить, взрослые люди должны расставаться как-то с достоинством. А ты…
— Я ничего не сделала! Объясни! Это ты несешь ответственность за то, что произошло!
— Я? — Адам поднял брови. — Ты думала, я не узнаю, что ты меня обманываешь? Что ситуация изменилась? Что Тосин отец все-таки значит для тебя больше, чем я?
— Ничего подобного! — оборвала я. — Что за глупости ты говоришь?
— Нет, Юдитка! — Адам поднял руку. — Раз уж ты здесь, давай выясним все до конца. Я звонил в Рождество… — сделал это импульсивно, ты ведь писала, что едешь к брату. Трубку взял Тосин отец, совсем по-свойски! Он сторожил дом? Ты даже не подошла к телефону… Я дал тебе время… А ты как ни в чем не бывало писала коротенькие письма: как там в Нью-Йорке, все в порядке? Решила оставить меня в запасных? Чтобы я ждал, выйдет у тебя там что-нибудь или нет? Я ошибся в тебе, вот как. Бывает.
— Адам, я действительно соврала. Тося не хотела ехать… Я придумала, что брат… чтобы тебя не обидеть… И это все. Прости меня, прости, прости. Тосин отец для меня только и исключительно отец моего ребенка. Я не люблю его, я люблю тебя.
Но Адам не слышал того, что я говорила. Портье или охранник сложил газету и ушел в подсобку. Мы остались одни.
— Я видел вас вчера вместе. Ты сияла от радости, была такая красивая, но как только увидела меня, изменилась в лице. Смешалась, не знала, как объясниться. Впрочем, необходимости в объяснении нет. Все ясно. Не надо меня обманывать. Неужели со вчерашнего дня ситуация изменилась? Я написал тебе в январе, что нам нужно время подумать. Потом начал волноваться — что происходит? Попросил Шимона, чтобы он к вам поехал, проверил, все ли в порядке. Его принял твой бывший муж. Он жил у тебя.
— Ты что, сошел с ума? Адам! Что за бред ты несешь?
— Не обманывай меня, Юдитка, это так жалко звучит! Я разговаривал с Улей, она подтвердила. Что еще ты хочешь знать?
— Адам, почему ты не можешь мне поверить, а веришь лишь всем остальным? Ты же сам учил меня, что любить — значит верить и доверять. Почему ты даже не хочешь выслушать меня?
— Не знаю, что в твоей жизни вчера изменилось, прости, но я уже не заинтересованная сторона.
Адам встал и взглянул на меня, а я поняла, что мне здесь больше нечего делать. Невозможно разговаривать с тем, кто не желает говорить. Он поднял свою тяжелую сумку, снова перебросил ее через плечо. Над его головой — часы, стрелка двигалась, нервно дергаясь. Адам посмотрел мне прямо в глаза, я не отвела взгляд и увидела тень, воспоминание о прежнем Адаме, а нынешний повернулся и ушел, слегка сгорбившись.
Я закрыла глаза, хотела вспомнить того мужчину, который меня любил, но перед глазами были только пустота и темень.
Охранник вернулся за свою стойку, снова развернул газету, посмотрел на меня и улыбнулся:
— Ну и что, дождались наконец? — У него был приятный голос.
— Да, — ответила я, — дождалась.
Я шла пешком через весь город. Холодное утро сменилось почти летним днем.
Солнце, отражаясь в стеклах высотных зданий, слепило, обе стороны улицы были залиты солнечным светом нереального мира. И не было у улиц тенистой стороны. Дворец культуры [41] блестел, как лакированный.
Я видела едущие машины, идущих людей, дома, витрины магазинов, видела меняющиеся огни светофоров: зеленый, желтый, красный и снова зеленый, желтый, красный, — мне до всего этого не было дела. Я тонула.
Возле вокзала я зашла в магазин, взяла корзину, прошла мимо сыров, круп, сахара, мяса и овощей. Любое решение было для меня непосильным. Слишком громко, слишком светло, слишком много. Я оставила пустую корзину у кассы и вышла. Лестница вела вниз, в подземелье вокзала, из прибывшего поезда высыпала толпа. Равнодушно глядя на людей, я подождала, пока не опустел поезд, и вошла в последний вагон. Электричка отошла только через двадцать минут, я могла бы успеть что-нибудь купить в магазине, с пользой провести время, но меня оставили силы. Мне необходимо подумать, понять, что произошло. «Может быть, он меня не любил? — мелькнула в голове мысль, и мне стало дурно. — Нет, так я могу далеко зайти. Просто что-то кончилось, но я не могу все перечеркнуть. Тогда у меня ничего не останется. Он любил меня. Когда-то он меня точно любил. Мужчина любит женщину, на которой хочет жениться».
Я даже не заметила, как поезд тронулся. После станции Осмотри вошел контролер. Я протянула свой билет.
— Он не прокомпостирован, — сказал он с удовлетворением. — Пожалуйста, документы.
Я посмотрела на контролера. Он начинал немного лысеть, лоб обрамляли зияющие полукружия. Я уставилась на него, не очень понимая, чего от меня хотят.
— Прокомпостируйте, — примирительно сказал он мне.
— Хорошо, — ответила я и даже не пошевелилась. Смотрела в окно.
— С вами все хорошо? — Контролер наклонился ко мне.
— Да, наверное, да.
— Давайте я пробью вам. — Он взял мой билет и, к удивлению пассажиров, направился к компостеру.
— Спасибо, — поблагодарила я, когда он вернул мне билет, и снова отвернулась к окну.
41
Высотное здание со шпилем в центре Варшавы, подарок СССР, построенное в стиле московских «высоток».