Страница 49 из 59
— Извини, тетя… я не хотел…
Он должен был еще добавить: «Я не нарочно». Возникло ощущение дежа-вю. Как маленькая Тося.
— Почему у тебя не было билета? Я же дала тебе деньги! — вздохнула я с чувством вины, потому что он был оставлен со мной, чтобы я за ним присматривала, и вот как он мне отплатил за доверие.
— Потому что поезд уже отходил, за билетом я не успел. А когда хотел купить у проводника, было поздно, потому контролер уже нас поймал. А у Арека не было карточки учащегося, и у Агатки, и у Зоей, ну а я не хотел быть лучше… и сказал, что у меня тоже нет. Я не думал, что он отправит нас в отделение! Но было уже слишком поздно!
Я молчала. У меня не было сил. Почти семь часов, на работе — полнейший провал, я чувствовала себя так отвратительно, что надо было либо немедленно рухнуть в постель, либо напиться, либо принять успокоительное и лечь спать, а лучше — все сразу.
— Не сердись, тетя, ладно?
Я молчала. Мы подъехали, Петрек, прихрамывая, открыл ворота. Я впустила котов в дом — они явно были обижены — и, не снимая куртки, села в кухне. Борис подошел ко мне и потыкался своей седеющей мордой в руку.
— Ну так что, тетя, ты не скажешь родителям? Малолетка с видом приговоренного к смерти стоял на пороге и смотрел на меня, как теленок перед забоем.
— Не скажу, — вздохнула я, представив себе выражение лица Агнешки, когда ей станет известно, какова была моя опека и каким образом ее бедный ребенок оказался в полицейском участке.
Он тоже не сказал.
СЧАСТЬЕ ПЕРЕМЕНЧИВО
Тося с Исей почти не выходят из комнаты наверху в мансарде. Они вдруг поняли, что май будет все-таки в этом году, а не через четыре года. Моя мама каждую неделю готовит гору вареников, я ношу им соки и фрукты. Ни к чему не придираюсь. Господи, сделай так, чтобы Тося сдала выпускные экзамены, и больше я тебя ни о чем не попрошу!
Дорогая Юдита!
Будь взрослой, разумной женщиной. Не пей, потому что это не метод решения проблемы. Не надо снова курить. Работай ради этой жизни так, как если бы ты собиралась жить вечно, и во имя той, как если бы завтра тебя ожидала смерть.
Будь терпелива. Шесть недель — это не вечность…
Сердечный привет тебе шлет Юдита.
Главный наконец-то разрешил, чтобы я написала об изнасиловании. Ничего не тая, всю трагическую правду. Идет тяжело, три женщины набрались мужества рассказать, у меня уже есть интервью с судьей, которая вела подобные процессы, и беседа с психологом. К сожалению, не хватает оптимизма.
Борис чувствует себя все хуже. Я забыла, что он уже старый, а теперь неожиданно это стало заметно. Приезжала Манька. Заглянула ему в пасть и сказала, что он, видимо, поджирает у кошек консервы, потому что у него почти нет зубов — мои коты едят мягкий паштет из банок, а ему я насыпаю сухой корм. Раз в два дня я варю ему кашу и макароны, а он все равно предпочитает кошачью жратву.
Сегодня Уля подозвала меня к забору. Уже несколько дней как тепло, с южной стороны снега нет и в помине, короткая зима была у нас в этом году. Уля потащила меня в глубь сада и с гордостью показала свою форсицию — если будет стоять такая погода, она, того и гляди, зацветет.
Дорогая Юдита!
Вспомни, как год назад ты лучше, чем сам Адам, знала, что он делает, где бывает и почему пахнет дамскими духами.
Если ты не способна учиться на собственных ошибках, значит, стоишь на месте. Не позволяй, чтобы твоя жизнь полностью зависела от других. А какой она будет, зависит лишь от тебя. Несомненно, всегда есть что-то, о чем ты не знаешь, но как отнестись к происходящему, ты определяешь сама. Стремись быть в согласии с собой. Четыре недели — это не вечность… Подожди, и все прояснится.
Целую. Желаю ни пуха ни пера.
Юдита.
В начале марта моя карьера в редакции закончилась внезапно и бесповоротно, по-моему, совершенно без явных на то причин, хотя, вероятно, я сама во всем виновата, как всегда. Главного уволили в понедельник — в срочном порядке, он даже не успел с нами попрощаться. Меня Любиш выгнал в среду. Я получила выходное пособие за три месяца.
И хорошо, хотя бы не буду уже волноваться из-за того, что неизбежно должно произойти. Мой последний день на работе прошел под знаком сплошных сюрпризов.
— Поздравляю тебя, Юдита, — сказала Кама и от всей души меня расцеловала.
— Попомни мое слово, мы еще все окажемся на улице, — шепнула мне на ухо Яга.
Когда я собирала свои вещи — а было их не так много, — у моих сослуживиц в глазах стояли слезы. Кама протянула мне листок с телефоном редакции журнала «Пани и пан».
— Позвони, они искали кого-то для работы с письмами.
Снова надо начинать все заново. Ну что ж, такова жизнь. Она прекрасна, мужчины красивы, а потери неизбежны.
Тося учится.
Борис болеет.
Сейчас линяет.
У Потомика — черная шерсть, и потому незаметно.
Несомненно, идет весна.
Я поехала сегодня в Варшаву на поезде. Стоял ясный день, и я решила — почитаю, когда буду возвращаться вечером. В журнале «Пани и пан», к сожалению, уже не требовался редактор. Не требовались также ни корректор, ни уборщица — никто. Я на минутку заехала к родителям.
— Дорогая, ты заботишься о Тосе?
Нет, не забочусь. Тося сама заботится о себе. Я забочусь только о том, чтобы не располнеть.
— Ты плохо выглядишь, наверное, похудела, — сказала моя мама.
— Женщине в твоем возрасте, — подхватил мой отец, — не надо худеть. Морщины да и всякое такое… Я бы на твоем месте…
Они никогда мной не будут довольны. Я зашла в букинистический магазин — может, найду какую-нибудь книгу с полезными советами для женщин, которые не знают, как жить? Но я же сама все знаю. Только почему-то мне трудно применить эти знания в жизни. На углу Маршалковской и Иерусалимских аллей (как же не помнить, что здесь когда-то меня ждал мой Голубой) я наткнулась на Главного.
— Приветствую вас и приглашаю отведать то, что, несомненно, вредно для здоровья, — сказал Главный, и я отправилась с ним в ливанский ресторан, невзирая на то что как раз в это время уходил мой поезд.
— Меня он тоже уволил, — сообщила я бывшему шефу и, кажется, была этим горда.
— За что?
— За изнасилование. — Я опустила голову и вспомнила, как согласилась изменить свой текст при условии, что смогу написать о чем-нибудь, что действительно для меня важно. Выбрала меньшее зло — нелегкая меня, видно, попутала.
— У вас был хороший текст, — сказал Главный. — Любиш это знал.
— Да, но… — запнулась я, смутившись. Как говорить мне со своим собственным шефом, первейшим шовинистом на свете?
— Ну, смелее, пани Юдита, — ободрил меня Главный, — что случилось?
— Текст бы пошел, но Любиш его изменил…
И перед глазами всплыл пан Любиш, как он, улыбаясь, говорил:
— Без преувеличений, пани Юдита, и с таким пафосом! А не провоцируют ли сами женщины? Не будь этих коротеньких юбочек, этих кокетливых взглядов, то, надо думать, и изнасилований было бы меньше, разве не так? Это второй аспект, который вы не учли!
— Второй аспект? — Я не совсем поняла, что он имел в виду. — Какой второй аспект?
— Ну, известно, что, когда женщина говорит «нет», это значит «быть может», когда говорит «быть может» — это значит «да», а когда говорит «да» — это не женщина… — Любиш захохотал, а у меня кровью налились глаза. — Правда?
«Неправда! — крикнула я. — Вы законченный дурак, мыслящий дурацкими стереотипами, которые невозможно перевести на человеческий язык! Вы не понимаете, что речь идет именно о том, что „нет“ — это „нет“, а „да“ — это „да“. Именно об этом текст!»
Я открыла глаза и крикнула уже вслух:
— Как вы смеете?! Неправда! Я сыта по уши пошлыми шуточками! Это слишком серьезный вопрос! Разве вы не понимаете, что именно в этом дело, что «нет» значит «нет», а «да» значит «да»!
Пан Любиш исчез с моих глаз, а я услышала голос своего Главного: