Властелин Урании

Сеньор приказал ей замолчать, поскольку его самого грызла та же мысль. В последний раз мы остановились на ночлег близ Праги, чтобы к завтрему набраться сил, но я знал, что ему не уснуть. Во время ужина посланец, по поручению императора служивший нашим проводником, сообщил, что большинство селений, расположенных между Брандисом и крепостью Бенатки, — лютеранские. Такое известие пришлось по душе моему хозяину, и он обещал вспомнить об этом, когда будет выбирать, где ему поселиться.

Ты где? Мои глаза тебя не видят, но я слышу скрип твоего пера. При скромной помощи слуха, обоняния и памяти я угадываю, что у тебя за спиной еще двое других. Один — очень добрый человек, не пастор ли это, о котором я просил? Кому ж еще и быть? Другая — женщина, но это не твоя мать, не Альма. И не Герда. Она пахнет свежим молоком и новым бархатом. В ее сердце большая жалость ко мне, в эту комнату она прокралась вслед за тобой, чтобы узнать финал этой истории и присутствовать при конце моей.

Пусть она распахнет окно, чтобы моя душа, отлетев, слилась с пением птиц и могла сверху взглянуть на этот город, где прошла половина моей жизни.

В Прагу мы въехали как раз мимо угла дома, где сейчас находимся, «У двух подсвечников».

По правую руку в ослепительных лучах июльского дня мы увидели собор, ниже — каменный мост над сверкающей рекой, Градчаны, остров, бредущее по лазурно-вермелевому небу стадо облаков. Замок был не похож на Кронборг. Я поглядел на его высокие стены, вздымающиеся над холмом, словно бок огромного корабля, и нашел, что он выглядит зловеще.

Настроение хозяина передалось мне. Встреча с императором пугала его куда больше, чем он хотел показать. Его мучил страх унижения. Если наперекор всем посулам ему не удастся снискать в этом городе привилегии, утраченные в Дании, придется смириться с лишениями. Средства, что хранились у него в Копенгагене, были слишком скудны, они не позволят долго вести тот образ жизни, к какому он привык. Заем, данный герцогу Мекленбургскому, все еще не был возвращен, и он просил продать дом на улице Красильщиков, чтобы возместить эти недостающие пятнадцать тысяч талеров. Его сестра София могла хоть из кожи вон вылезти, ища покупателя, — он требовал слишком высокую цену. Гвэн еще давал ему часть пошлины, выплачиваемой судами, пересекающими Эресунн. Но вскоре король Христиан и ее отобрал. На то, чтобы выдать замуж дочерей и обеспечить свою семью, у господина Тихо теперь не оставалось ничего, надеяться он мог лишь на благотворительность своих друзей да на ренту, которую ему, возможно, предоставит курфюрст Бранденбургский, чтобы получить право выказывать ему свое презрение и использовать в качестве астролога.

Наступил тот предполуденный час, когда знаменитому Браге настала пора приготовиться к встрече с императором Рудольфом Габсбургом. Это происходило в доме его друга Гайека. Моего хозяина обуял сильнейший страх, стоя перед зеркалом, он подумал, что сейчас лишится чувств. Его весьма заботило, как бы не уронить свой нос в присутствии первого из европейских принцев, поэтому он отказался от вермелевого колпачка в пользу другого, медного, этот был полегче и позволял хотя бы улыбаться, сколько угодно.

— Как тебе кажется? — спросил он.

— Вам замечательно идет, — отвечал я.

— Тебя не о наряде спрашивают, скажи лучше, какой прием готовит мне император.

— Разве я вам не говорил, что вижу вас сидящим рядом с ним и наблюдающим за состязанием в метании копья? Стало быть, вы поладите как нельзя лучше.

Он надел оранжево-зеленый камзол в косую полоску с пуговицами из золоченого серебра, накинул легкий, короткий черный плащ с зелеными и золотыми фестонами и белой атласной подкладкой (одеяние не подходило ему по возрасту, но такие фасоны были в большой моде при богемском дворе). К этому он прибавил новый воротник, серые чулки, орден Слона и легкую шляпу с черным пером. Брадобрей, вызванный второпях, сумел придать его кустистым усищам более сносную форму.

Когда бедноватый, еще с Гвэна вывезенный экипаж, расписанный зеленой краской, с красным гербом, снабженный украшения ради механическим устройством для счета, давним изобретением искусника Яхинова, тронулся с места и покатил ко дворцу, Сеньор до такой степени утратил свою грозную надменность, что его дочь Магдалена не преминула впоследствии описать эту метаморфозу и даже была немножко тронута.

Супруга Гайека и две его снохи до вечера развлекали и поддерживали трех женщин Браге. Они сожалели об отсутствии сиятельной дамы Кирстен и ее младших дочек, оставшихся в Дрездене с половиной прислуги. (Что до второй половины, они томились в ожидании неподалеку от города, на месте нашей последней стоянки.) Хальдор отправился во дворец вместе с хозяином. Тюге с Гайеком сели в карету и поехали в монастырь капуцинов. Что до меня, я отпустил свою душу побродить у реки, доверившись судьбе дома Браге, но дивясь, почему город, увиденный во сне, где был и мой господин, вовсе не походил на тот, что предстал передо мной теперь.

Когда Сеньор вернулся, мы догадались по его лицу, что ему, Похоже, пришлось удовлетвориться новыми обещаниями.

— Вы видели императора? — спросила Магдалена.

— Это произойдет очень скоро, — молвил он. — Меня принял Барвиц, его секретарь, я хотел передать ему мои рекомендации от курфюрста Кёльнского и герцога Мекленбургского. Завтра он сообщит, кому мне надлежит их вручить.

— Стало быть, вы потратили три часа, готовясь к тому, чтобы потолковать с секретарем?

Жена Гайека знаком велела ей помолчать. Обед прошел тягостно, все были подавлены. Мой Господин в глубине души мнил, что император примет его без промедления, хотя теперь утверждал обратное. Ему было совершенно ясно, сказал он нам, что придется подождать несколько дней. Назавтра, в первом часу, он стащил меня с соломенного тюфяка, где я спал у его дверей, на лестнице, ведущей к спальне четы Гайеков. Он втолкнул меня в комнату, отведенную ему, и, затолкав в нишу с узким окошком, выходящим на крышу церкви, прошипел:

— Ты можешь поклясться, что император не обманет моих надежд?

— Я этого не говорил, — возразил я.

Тот разговор врезался мне в память тем глубже, что я успел проснуться лишь наполовину. Часть моего сознания еще блуждала в туманном краю химер. Внезапно я заговорил со своим хозяином так, будто за моей спиной стоял его призрак, обитатель царствия небесного. В присутствии сей Тени, умудренной запредельным знанием, я говорил с ее злополучным двойником, которого только недавно видел простертым во прахе.

Казалось, покойник пришел требовать от меня заверений в своем счастливом будущем.

— Но ты же возвестил мне, что Рудольф Габсбург удостоит меня своей дружбы!

— Есть много способов быть друзьями, и сверх того со временем можно перестать ими быть.

— Ты видишь меня разоренным?

— Я вас вижу разбогатевшим более, чем вы были богаты в Дании.

— Император предаст меня так же, как ранее — король Датский?

— Вы сами себя предадите, — вздохнул я, дивясь своей решимости произнести подобное предсказание, но его оно ничуть не испугало, он слишком привык договариваться с самим собой.

После этого он меня прогнал, помылся и снова приготовился к посещению дворца.

Но час его встречи с императором еще не пробил. Его снова принял секретарь Барвиц, от коего он получил новые уверения, что вскоре Рудольф призовет его к себе.

Весь тот вечер он сохранял превосходнейшее расположение духа, но о причине такой веселости помалкивал, чем изрядно взбесил Магдалену.

На другой день он посетил канцлера Румпфа, который по поручению императора должен был подыскать ему подобающее жилище неподалеку от дворца.

Его рассказ о времени, проведенном там, был на сей раз как нельзя более подробным, ибо гостеприимный канцлер поделился с ним чувством изумления, охватившим богемский двор при известии, что король Христиан IV согласился расстаться с ученым столь блистательного ума. Описывая нам знаки почтения, что расточал ему канцлер, хозяин не упустил ни единой малости, а в заключение изрек: