Властелин Урании

Поскольку, если верить Тюге, итальянец томился в застенке римской тайной полиции и заплатил за свои ереси пыткой, я, вынужденный повторять его фразы, проделывал это довольно мрачно. Да и сам Сеньор, похоже, был взволнован: он разгневался, когда его сын вздумал позубоскалить насчет мучений, причиненных Бруно римскими инквизиторами. Потом он велел своей сестре замолчать, а сам заговорил по-датски, что половине присутствующих было непонятно. Наперекор собственным обыкновениям, он стал подмешивать к спору о звездах хозяйственные замечания, так что теперь мне затруднительно разворачивать в памяти длиннейшие цепочки его слов, — так вдруг он объявил, что скоро из Любека прибудет ожидаемый экипаж, заказанный в Дании. Если прибавить к нему тот, что вывезен с Гвэна, и другой, купленный в Гамбурге, будет на чем отправиться в Прагу, — сказал он. Отъезд состоится на исходе сентября.

Услышав об этих новых переменах, Кирстен, по своему обыкновению, залилась слезами. Лонгомонтанус и Тенгнагель выразили беспокойство о судьбе приборов, их надо перевезти как можно бережнее, а Сеньор отвечал, что намерен сделать остановку в Магдебурге.

Тут София Браге, внезапно вспылив, заявила:

— Все понятно, вы хотите от меня избавиться, оставить у Эрика! (В Магдебурге жил ее жених Эрик Ланге.) Это очень жестоко!

— Что такого жестокого в том, чтобы соединиться со своим суженым? — усмехнулась сиятельная дама Кирстен. — Да и вам давно пора отправиться к сыну в Берн, почему вы туда не едете?

— Вскоре я должна буду вернуться в Данию, чтобы уладить денежные вопросы, — возразила та, тут же прибавив, что у нее нет никакой надобности в этом оправдываться.

— Скажите лучше, что вам не хватает Ливэ.

— Матушка, — вмешалась Магдалена, по-голубиному надувая шею, — перестаньте изводить тетушку.

Быстро назревала ссора, но Сеньор оборвал ее; разразившись длинной и крикливой обвинительной речью, по которой видно было, до какой степени он измучен. Он задыхался, кашлял, сорвал с себя нос и объявил, что в этих тягостных обстоятельствах изгнания он никому не позволит усугублять тяжесть бремени, лежащего на его плечах, и все здесь будут делать то, что он скажет.

Тюге, который сидел у него за спиной, по-видимому, был совсем к этому не расположен: он продолжал пить и зубоскалить. Сеньор вскочил с места, шагнул к сыну и ударил его своей шпагой по спине плашмя — все это происходило на глазах недоумевающих саксонцев, ничего не понявших из разговора хозяев: осмыслить происходящее смогли только те, кто говорил на нижнегерманском наречии, близком к датскому.

Магдалена встала на защиту брата. По существу, тем самым она помешала ему взбунтоваться, ибо парень был настолько пьян, что вскочил, готовый поднять руку на отца, и все в душе порадовались тому, что у него не хватило сил для удара.

Тихо Браге заверил, что в Магдебурге мы остановимся вовсе не затем, чтобы принудить Эрика Ланге жениться на Софии, ему до этого дела нет. Брак сестры касается только ее самой. Тем не менее в прошлом месяце он отправил посланца к Ланге, чтобы его успокоить, а то бы птичка, чего доброго, упорхнула до нашего прибытия.

Хозяин решил заручиться его подписью под свидетельством против Николаса Урсуса (именно Ланге десять лет назад привел этого последнего в Ураниборг). Его письмо подтверждало, что Урсус, прибыв ко двору Рудольфа Габсбурга, оказался не способен дать пояснения к похищенным у датчанина теориям, более всего он путался, когда речь зашла об орбите Марса, в сем вопросе его толкования противоречили здравому смыслу.

Разговор естественным образом перешел к круговращению планет. За столом стали шутить, мешая датскую речь с немецкой, тут и я, подстрекаемый Тенгнагелем, ввернул пару слов о том, что думает Бруно насчет орбиты Марса. Нимало того не желая, я тем самым ввязался в их астрономическую распрю. Как раз зашла речь о сферах Птолемея. А может быть, — заметил я, — собственный вес удерживает их вместе наподобие трех круглых отверстий Любекского собора, где камни остаются подвешенными в верхней части круга? В подобном же городе у антиподов они были бы расположены на том же расстоянии от земли в нижней части проемов, но казались бы также — подвешенными. И тоже держались бы на своих местах. Возможно, и небесные тела, по примеру земных предметов, так же связаны между собой силой своего веса.

Никто, кроме самого Сеньора, не понял, о чем я толкую, зато он на другой день на речном берегу показал мне три пары очков (у тех, что были у меня прежде, их железная оправа проржавела, искривилась, да и сломалась, и мне подчас, чтобы лучше видеть, приходилось брать стакан и подносить его к глазам).

«Торговец из Гамбурга просил меня подарить тебе те, что лучше подойдут. Выбирай!» — буркнул он.

(От сиятельной дамы Кирстен я в тот же день, еще до наступления вечера, узнал, что на самом деле он купил очки у того торговца, чтобы подарить их мне, но почему-то ему претило позволить мне догадаться, что я внушаю ему некоторое сочувствие.)

В то самое время, когда мой господин показывал мне очки и я выбирал те, что лучше подходили к моим глазам, грозовая туча, гремя, надвигалась на стены Ванденсбека. Хозяин остановил усталый взгляд на вершинах деревьев, исхлестанных буйным ветром, и я понял, что его будущее положение при дворе в Богемии отнюдь не представляется ему надежным. Он страдал от рожистого воспаления на щеке и вокруг носа, вызванного мазью, которую его сестра София изготовила наудачу, не найдя в Германии необходимых ингредиентов. Краснота распространилась, заползла под бороду, и он не мог вытерпеть на лице ни своего медного носа, ни вермелевого. Здесь, в Гамбурге, люди его ранга были такими же невеждами, охотниками и дуэлянтами, как в Дании, но кичились изысканностью манер и куда как быстро подмечали смешное в каждом, кто, подобно ему, жил, чуждаясь общества. К тому же он опасался, что если поселится с семьей в Богемии, ему в глазах света повредит его старонемецкий выговор, из-за неполадок с носом еще и смахивающий на утиное кряканье.

Ныне те, с кем он общался, упрекали его не столько за непомерное тщеславие, сколько за простодушную манеру безоглядно проявлять это свойство. Более двух десятилетий прожив на острове, он привык относиться к светским условностям крайне небрежно. Что до наряда, тут он еще постарался, но в остальном и не подумал примениться к требованиям места и времени. И вот теперь, когда предстояло ехать в Прагу, искать покровительства императора, его томила боязнь, не напрасно ли он ждет почтительного восхищения от этого монарха и от немецких принцев. Ему казалось, что любые его усилия заранее обречены на неудачу из-за пасквиля Урсуса.

Джордано Бруно, воспарявший в эмпиреи познания на другой манер, был вздернут на дыбу в римском застенке, и сколько бы мой хозяин ни осуждал его ереси, он усмотрел в этом доказательство чрезвычайной духовной свободы проклятого итальянца. Он все повторял, что Бруно мог спастись от пыток инквизиции, ему стоило лишь отречься от своих убеждений.

— Вы бы это сделали на его месте? — спросил я.

— Со мной все иначе, — возразил он, — я не измышляю и не одобряю никаких ересей.

— Есть тысяча способов впасть в ересь, — заметил я, и сердце вдруг сжалось от мучительного сострадания. — Это может случиться с человеком самой невинной души, притом когда угодно, даже в час его рождения.

— О ком это ты толкуешь?

— О себе, Сеньор, о моем противоестественном случае. Мне очень повезло, что у нас не так высоко чтут природное совершенство, как то делали в старину норвежские воины.

— Почему? — удивился он.

— Они бы меня не оставили в живых.

— Природа не знает несовершенства.

— И, однако, кто решился бы отрицать, что мой братец-нетопырь от совершенства весьма далек?

— От природы не удаляется никто.

— Да разве в моем уродстве она сама не терпит искажения? Разве я не отрешен от всего доброго и прекрасного, не обделен духом Господним?

— Божеский закон не может быть внеприродным. Ничего противоестественного не существует. Твоя наружность не менее божественна, чем у самого Аполлона.