Страница 11 из 15
Интуиция Калугина не подвела. Лагунин и в самом деле собирался свести счеты с Лохматым. Неосторожно поступил тот, решив, что он более не опасен. За что и поплатился. Он получил «перо» в бок. А доблестная советская милиция в лице капитана Калугина и майора Осипова могла похвастать тем, что преступление раскрыто на месте. Убийца гражданина Лохматова взят с поличным. И сам дьявол не поможет ему теперь уйти от ответственности.
Грозно лязгнул запор, жалобно скрипнула железная дверь, и Женю втолкнули в тесную душную камеру городского следственного изолятора.
Его лицо оставалось невозмутимо спокойным, когда, спускаясь по ступенькам, он осматривал место своего заточения. Жара, духота, вонь параши и грязных носков. Хмурые озлобленные лица уголовников.
В новом костюме-тройке, в белой рубахе, выглаженный, вычищенный, еще пахнущий дорогим одеколоном, он пришел к ним из чужого мира. И совсем молодой, восемнадцать совсем недавно исполнилось. А еще – красивый. Лицо по-детски нежное, еще не знавшее бритвы. Кое-кто даже устремил на него похотливые взгляды.
– Проходи, красавчик! Чего встал? – глумливо усмехаясь, подкатил к нему красномордый мужик с пивным животом. – Кавалеры приглашают дам! – куражась, он протянул руку, чтобы провести его к свободному месту.
Но Женя словно не замечал его. Как будто его и вовсе в этой камере не было. Ни одна черточка не дрогнула на его окаменевшем лице. Он спокойно обогнул наглеца и прошел к своему месту. И занял его с видом хозяина.
Толпа подследственных с интересом наблюдала за ним и пузатым. Для них начиналось цирковое представление. Это хоть как-то должно было скрасить их серое и мерзкое существование.
– Ну и видок у тебя, пацан!
Красномордый подошел к Жене и навис над ним всей громадой своего жирного тела. Но тот по-прежнему не замечал его.
– Ты как тот музыкант, который на концерт пришел... А может, ты нам сыграешь?.. У меня флейта есть!
– Кожаная? – засмеялся кто-то.
– А то какая?.. Когда ее на клык берешь, такая музыка получается... Ну так чо, пацан, сыгранешь нам...
– Я только на скрипке играть могу, – немного подумав, сказал Женя.
Взгляд толстопузого наполнился весельем.
– На скрипке? А это еще куда?..
Воздух сотряс оглушительный смех.
– А я покажу...
Женя встал, вышел на середину камеры и взял в руки невидимую скрипку, поднес к ней невидимый смычок. И заиграл. Только музыки, конечно, никто не услышал.
– Хреновая у тебя скрипка, дружок! – насмехаясь, заметил толстопузый. – А вот моя кожаная флейта тебе будет в са...
Он не договорил. Правая рука Жени с плавного движения перешла в резкий взмах. Пузатый вдруг замолчал и отскочил от него. Из его рассеченных щек фонтаном хлынула кровь.
Медная пятикопеечная монета служила Жене неким талисманом. Он брал ее с собой всегда, даже если не ходил на дело. Была она с ним, когда он нанизывал на нож Лохматого. С нею его повязали менты. Она не принесла ему удачу. Но расставаться он с ней не хотел. Его обыскивали, и не раз. Но всегда он умудрялся сохранить ее. Он, как фокусник, перекладывал ее с места на место. Никто не смог ее найти.
Когда толстопузый на полуфразе широко раскрыл рот, Женя и полоснул его монетой, крепко зажатой в пальцах. Он рассек ему пасть. Теперь ему в глотку можно было запихать целый арбуз.
Хватаясь за рассеченные щеки, пузатый недоуменно посмотрел на Женю. Потом дико заорал. И бросился на него. Но нарвался на кулак, устремленный ему в переносицу. Как будто он напоролся на железную трубу. Тело его содрогнулось, и он грохнулся на пол. Подняться с него он не пытался. Зажимая щеки руками, он жалобно заныл.
– Ничего себе! – присвистнул кто-то.
– Вот ты и дома! – услышал Женя чей-то одобрительный голос.
Он обернулся и увидел седовласого мужчину с жесткими чертами лица и лукавыми глазами. Его он раньше никогда не видел.
Но тот, оказывается, знал его.
– В миру у тебя не было имени, – сказал седовласый, подходя к нему.
Его внимательно слушали. Вне всякого сомнения, у него здесь был непререкаемый авторитет.
– Тебя звали просто Женя. А в нашем мире имена другие... Ты хорошо играешь на скрипке, – он усмехнулся, покосившись на красномордого. – Поэтому будем звать тебя Скрипач. Вот ты, Скрипач, и дома... Теперь будешь жить по нашим, воровским, законам. Ты же вор. Хотя еще и не совсем наш... Цирюльник маляву с воли подогнал. За тебя подписывается...
– Но откуда он...
– Он все знает, – перебил седовласый. – Ты еще не знал, в какой хате чалиться будешь. А Цирюльник уже знал... Он в курсе всего... Все верно, Лохматого уже давно пора было разменять. Зарывается он. Его еще до тебя приговорили. Но ты всех обскакал...
– Так это он Лохматого мочканул? – послышалось со стороны.
– И за Цирюльника подписался. Мента с «лопатником» нагрел. Мы о тебе, Скрипач, все ведаем. Только ты не наш. Не по нашим законам живешь... Но это, я думаю, поправимо... Или нет?
– Да, – твердо сказал Женя, глядя собеседнику в глаза.
Суд над ним состоялся ровно через месяц после ареста. Следствие не заняло много времени. Неопровержимые доказательства вины решили его судьбу еще до вынесения приговора. А приговор был суров. Одиннадцать лет строгого режима.
Но Женя воспринял его спокойно. Как будто его на курорт в Сочи по туристической путевке отправляли. А в чем, собственно, дело? Если его посадили, значит, так оно и должно было случиться. От судьбы не уйдешь.
Только его родители не разделяли подобной философии. Они узнали о темной стороне его жизни. Но продолжали воспринимать случившееся с ним как досадное недоразумение. И отказываться от него, как это делали в подобных случаях некоторые другие, не собирались.
Не собиралась отказываться от него и Валя. В отличие от родителей она догадывалась, что темный путь, которым он пошел, избран им сознательно.
– Ты знай, я буду ждать тебя, – сказала она ему на последнем свидании.
Завтра он должен был уйти по этапу.
– Одиннадцать лет? Тебе это ни к чему, – попытался он вразумить ее. – Ты симпатичная, молодая, умная. Выйдешь замуж, нарожаешь детей...
– Мне никто не нужен, кроме тебя...
– Но я не люблю тебя, – спокойно сказал он.
Однако она не поверила этому. Странно, ведь он никогда не уверял, что любит ее.
– Расскажи это кому-нибудь другому, – покачала она головой. – Тебе нужна только я...
На том они и расстались.
«Столыпинские» вагоны подогнали к специальной платформе. Послышались скрип тормозов и окрики конвойных. Осужденных выталкивали на площадку, выжженную жарким солнцем.
Покинув вагон, Женя жадно вдохнул сухой горячий воздух. Он обжег ему легкие. Но все равно Женя был рад ему. Надоела теснота и вонь, в которой он пребывал столько дней.
Их вывезли в пустынные казахстанские степи. Летом жара плюс сорок, зимой столько же, только со знаком «минус». Гиблые места. Но, как говорится, за что боролся...
Он сидел на корточках на земле. Механизм самосохранения снова отключил его эмоции и чувства. Он спокойно воспринимал суету вокруг себя, крики конвойных и лай собак.
Три сотни зэков проверили по списку, выстроили в колонны и погнали по пыльной дороге.
– Знаю я эти места, – сказал Голландец, шедший рядом с Женей.
Тридцать лет ему. Третья ходка. Все на квартирных кражах попадался. «Молитву» чтил, все знал и многому мог научить. Женя скентовался с ним. Одному в неволе выжить невозможно. Это была одна из истин, которую ему успели вдолбить.
– Четыре зоны здесь, бабы в одной парятся...
– О! – загудел кто-то.
– Вот тебе и «о». Только баб даже издалека не увидишь. Их зона не в этой стороне... Тут одна зона «сучья», – Голландец вдруг забеспокоился. – Гадом буду, нас туда, похоже, и тянут...
Женя уже знал, что зоны бывают «воровскими» и «сучьими». В одних шишку держат воры. Там четкая иерархия. «Черная масть» сверху, «мужики», «черти» и «законтаченные» снизу. В «сучьих» все по-другому. Там порядки устанавливает администрация. «Отрицаловка» там не в почете. Воров в «бурах», в ШИЗО как картошку гноят. А еще их ссучивают, даже опускают, «петухами» делают. И это самое страшное. В этих зонах «красные» с «косяками» на руках всем заправляют. «Черная масть» как бы в стороне. «На свободу с чистой совестью» – этот девиз не вызывал там особых насмешек. «Мужикам» там самый кайф, а ворам – погибель.