Страница 75 из 95
Я завидую Израилю
— В Израиле внимательно следят за тем, что происходит в вашей стране. В этом контексте ваша фигура, Вадим Валерьянович, привлекает постоянное внимание израильских читателей. Не могли бы вы в общих чертах определить вашу позицию в российской политической и культурной жизни?
— Прежде всего, я не очень люблю слово «позиция» и даже недавно выступил против самого этого понятия. Я опубликовал в «Литературной России» статью, которая называлась «Позиция» и понимание», где слово «позиция» взял в кавычки. Я говорил там как раз о том, что очень многие люди, действующие в идеологической сфере, действительно занимают «позицию», то есть нечто такое, что диктуется внешними моментами и представляет собой как бы просто передвижение в пространстве: покинуть прежнюю позицию, занять новую позицию. Раньше они занимали одну, теперь — другую. Таковы, например, Виталий Коротич или, скажем, Альберт Беляев, который фактически руководил всей литературной жизнью до перестройки; таков Юрий Афанасьев, который даже в сентябре 1985 года ухитрился опубликовать абсолютно «застойную» статью в журнале «Коммунист», где к тому же громил всякую перестройку. Таких людей много, даже слишком. Есть, конечно, и другие люди, которые своих взглядов не меняли, но они менее заметны.
Мое отношение к миру и культуре сложилось по меньшей мере четверть века назад и с тех пор существенных изменений не претерпело. Основополагающую роль в этом моем зрелом понимании сыграл Михаил Михайлович Бахтин, которого я разыскал в ссылке в 1960 году, — до этого он считался умершим. Бахтин являл собой уникальное и вместе с тем совершенно естественное звено между русской культурой конца XIX — начала XX веков (он лично знал Н. Бердяева, В. Розанова, С. Булгакова) и культурой современной. Он и передал мне, так сказать, некий духовный завет. Примерно за два года знакомства с ним мое восприятие мира претерпело колоссальные изменения — я тогда даже не отдавал себе в этом отчета. И многое из того, что сейчас говорится и пишется, стало мне ясно уже тогда, четверть века назад.
Если говорить о моем понимании русской культуры и, шире, России, то мне думается, что в нашей стране издавна сложилось некое особое мировосприятие. Правда, в течение долгого времени у нас существуют два вроде бы резко противостоящих друг другу направления такого мировосприятия: славянофильство и западничество, — но тут я согласен с Достоевским, сказавшим, что их борьба есть одно сплошное недоразумение. Я думаю, что в нашей отечественной культуре существует некая общая, стержневая линия, связанная, если брать только новые времена (а можно было бы пойти и глубже), с такими именами, как А. Пушкин, Ф. Тютчев, Ф. Достоевский, А. Григорьев, Л. Толстой. Их нельзя зачислить только по ведомству «славянофилов» или «западников». Конечно, в их высказываниях были и какие-то крайности, но определяющую роль играла та стержневая линия, которая рассматривает Россию как своеобразное явление мировой истории и культуры, имеющее свои собственные цели, смысл и образ жизни. Я тоже связываю свое понимание России с этой стержневой линией, а не с какой-то конкретной эпохой, датой или партией. Поэтому в той борьбе, которая и сегодня продолжается по линии «славянофильства» и «западничества», у меня есть враги и с одной, и с другой стороны. Людей, которых я мог бы назвать своими единомышленниками, очень немного.
— Продолжалась ли эта стержневая линия и в советский период?
— Я мог бы привести пример такого гениального человека, как Павел Александрович Флоренский, который поднялся до своего высшего уровня именно в советский период. Я уверен, что в конечном счете церковь причислит Флоренского к лику святых, — это был человек и мыслитель масштаба Сергия Радонежского…
— Вы говорите о русской национальной культуре. Вы считаете эту культуру мононациональной?
— В свое время я опубликовал в журнале «Наш современник» статью (по которой, кстати, было специальное постановление ЦК и был изгнан из редакции первый замредактора Юрий Селезнев). Я говорил в ней, что Россия всегда была многонациональной страной и трудно представить себе, чтобы в ней была какая-то «монокультура». Думаю, что это просто невозможно. В рамках Российской Федерации народы взаимосвязаны так тесно, что какого-то культурного и даже политического обособления просто не может произойти.
— Ваши оппоненты утверждают, что этот тезис на самом деле скрывает ваше желание сохранить имперскую Россию. Полагаете ли вы, что, утратив имперский статус, Россия утратит и те устои, которые необходимы для дальнейшего существования русского народа?
— Те, кто говорит об «имперской России», сильно преувеличивают. Я, кстати, уже писал об этом в статье, опубликованной в 1981 году. Об этом хорошо сказано в интересной книге Нестерова «Связь времен». Там есть такая глава «Многонациональная Россия», где он сравнивает отношение русских людей и самого русского государства к народам, вошедшим в состав России. Нестеров показывает, что оно не имело ничего общего с отношением, скажем, англичан к подданным Британской империи. У нас никто никогда не считал людей другой национальности людьми второго сорта. В частности, Нестеров приводит поразительную цифру: к началу XX века в русском дворянстве 55 % были не только не русскими, но даже не православными. Правда, значительную часть из этих 55 % составляли польские дворяне-католики, но тем не менее сюда входило и закавказское дворянство, и среднеазиатское, не говоря уже об украинском и белорусском, игравшем огромную роль в жизни страны. В России не было того, что принято называть имперской политикой.
Если же говорить о том, за что я действительно ратую, то мне бы хотелось — возможно, это прозвучит наивно, — чтобы Россия сохранила себя в первую очередь как духовная держава. Ведь, в сущности, Россия на протяжении всей своей тысячелетней истории не так уж часто была мощной политической державой — разве что после 1812 года, затем при Николае Первом, да еще, пожалуй, при Александре Третьем. Впрочем, был еще сталинский послевоенный период. Очень интересно читать материалы Тегеранской, Ялтинской и Потсдамской конференций, где руководители западного мира пасуют перед Сталиным. Но это было результатом наших военных достижений. А в целом Россия только в очень короткие периоды была великой державой в собственном смысле этого слова. Вместе с тем она всегда была, я в этом убежден, очень значительной державой в духовном смысле. Редко кто вдумывается в привычное противопоставление «Россия и Европа». А ведь оно означает, что в духовном плане Россия всегда была равна Европе, то есть представляла собой особый континент, а не отдельную европейскую нацию. В этом смысле я во многом согласен с евразийцами. Но это вовсе не говорит о каком-то, как сейчас любят выражаться, однозначном превосходстве. Нельзя говорить об однозначном превосходстве уже хотя бы потому, что Россия представляет собой духовный континент с не очень глубокими корнями. В сравнении с национальными культурами Европы и основных азиатских стран, корни которых уходят в толщу многотысячелетнего прошлого, Россия — молодая страна, возникшая каких-нибудь тысячу — тысячу двести лет назад. Поэтому совершенно ясно, что у нас нет фундаментальных культурных основ — я имею в виду культуру в самом широком смысле, включая даже мельчайшие проявления быта. Иными словами, Россия — в высшей степени неустроенная, неоформленная страна. Но это дает нам и какое-то преимущество, потому что у нас больше свободы действий. Вот, кстати, в одном номере газеты «Московский комсомолец» было напечатано интервью с молодым французским архитектором, где он говорит, что в России творческая свобода личности выше, чем в какой-либо другой стране. Правда, он прибавляет: «Несмотря ни на что». Я прекрасно понимаю эту оговорку, я понимаю весь ужас сталинизма, но тем не менее его вывод весьма показателен. Французский писатель Поль Валери, который, в отличие от большинства виднейших французских писателей нашего века, довольно холодно относился к России, тем не менее сказал однажды, что если от мировой культуры и останется что-либо, то это греческая античность, европейское Возрождение и русская литература XIX века.